Однако Агата уже увлеклась новым видом творчества, сменившим прежнее вышивание. Она затеяла роман. Действие происходило в памятном ей Каире, сюжет был не таинственным, а просто непонятным. Единственное, что ей сразу стало даваться легко, было сложное искусство диалога. Как и Мэдж, она писала бегло и драматично, и недаром позднее обе сестры Миллер ярко проявили себя в драматургии. Но других достоинств роман не имел. Подобно большинству начинающих авторов, она нагромоздила столько персонажей и перипетий, что сама не сумела пересказать сюжет. Тем не менее длиннейший роман был завершен — а это уже немало. Если произведение большой формы удалось не бросить на полпути, у автора есть шанс преуспеть в будущем, потому что он выказал главнейшее качество для успеха — упорство. Название она дала эффектное — «Снег над пустыней». Позднее она высмеяла его в «Смерти на Ниле», где пошлоэротическая романистка миссис Оттерборн навязывает Пуаро свою книгу под похожим названием: «Мощное, интригующее название. Снег в пустыне, он растает при первом же дыхании страсти». Но в юные годы «снег в пустыне» имел совсем другой смысл: «Подразумевалось, что в пустыне идет снег, ложится на песок — и это напоминает поверхностные события жизни, которые проходят, не оставляя следов в памяти».
Среди соседей в Торки оставался давний друг родителей знаменитый тогда писатель Иден Филпотс (кто-то слышал о нем?). Его и пригласили стать первым судьей литературных опытов Агаты. Его отзыв был самый вежливый (не обижать же знакомых). «Кое-что из написанного Вами, — писал он, — имеет определенные достоинства. У Вас прекрасное чувство диалога, и Вы могли бы сделать его веселым и естественным. Попробуйте выбросить из Вашего романа все нравоучения; Вы слишком увлекаетесь ими, а для читателя нет ничего скучнее. Предоставьте Вашим героям действовать самостоятельно, так чтобы они сами говорили за себя вместо того, чтобы постоянно заставлять их говорить то, что они должны были бы сказать, и объяснять читателю, что кроется под тем, что они говорят. Пусть читатель разберется сам».
Он дал множество советов по улучшению стиля, лексики и прочего. А мог бы дать всего один совет, пригодный для любого юного автора, создавшего будь то художественный или научный труд. Если автор доволен своим сочинением, оно может оказаться таким замечательным, как ему кажется, или совсем бездарным, но если он не смеет сам о нем судить и просит советов высоких авторитетов, — оно наверняка плохо.
Литературный агент Филпотса, к которому мисс Миллер пришла по рекомендации последнего, без особой деликатности вынес приговор: «Лучшее, что он может посоветовать, это выкинуть эту книгу из головы и написать другую». На сем первый творческий период Агаты Миллер и завершился. Он принес одну пользу: она напрактиковалась печатать на старой машинке Мэдж и с тех пор постепенно отвыкла писать от руки.
Три года полувзрослой жизни не прошли даром — они принесли мисс Агате Миллер множество брачных предложений, одно из которых заставляло ее дрожать от негодования на тупоумие поклонника даже спустя целых полвека. Но из серьезных предложений руки она одно почти приняла, а два приняла по-настоящему с одобрения матери. Не многовато ли помолвок? Правда, официальные объявления в газеты не посылались по молодости сторон, но простое «взаимное согласие», известное родственникам, уже считалось преддверием брака. Поэтому вполне понятно, что мисс Миллер, почти год не отвечавшая одному мужчине ни «да», ни «нет», а потом дважды разрывавшая помолвки, явно напрашивалась на всеобщее осуждение за легкомыслие, если не что-то худшее. То, что эти истории не уничтожили ее репутацию, следует признать подарком судьбы, пославшей ей на редкость великодушных поклонников и их родных.
А поклонники были более чем различны. Пылкий и опытный мужчина старше ее, встреченный ею на костюмированном балу, пораженный ее восхитительным обликом и обрушивший на нее шквал ухаживаний и изумительные любовные письма, — возможно, с его стороны в этих отношениях было больше романтичной увлеченности, чем подлинного чувства. Юный сын маминой задушевной подруги, приносивший ей толстые книги по теософии и спиритизму, — его неуверенность в себе и собственных чувствах бросалась в глаза даже его сверстнице[7]. Флегматичный, медлительный и неразговорчивый сосед-ровесник, брат давних приятельниц, склонных к крайней лени, — он и сам сделал предложение с ленцой, словно от отсутствия иных тем для разговора. И ни подруга матери, ни соседки-приятельницы не затаили на Агату зла за безответственную «игру в помолвку» — что крайне удивительно. Еще более странно, что она не благодарила за это небеса, а только поздравляла себя в воспоминаниях с «избавлением» от неподходящих замужеств. Каждый из кандидатов в женихи стал бы ей замечательным мужем — надежным, любящим, внимательным, хотя, вероятно, утомительным в общении. Однако существовало некое «все же»: ей приходилось убеждать себя в их достоинствах; стоявшие между нею и любым посторонним человеком барьеры не удавалось разрушить ни снаружи, ни изнутри. Тогда зачем же ей было принимать предложения, не будучи уверенной в своих чувствах к женихам? А она принимала тотчас, едва предложения делались! буквально в тот же миг, какими бы неожиданными и даже неуместными они ни были. Что ею двигало? желание зацепить хоть кого, а там уж подумать? просто неразумие и ветреность? или, может быть, та чрезмерная деликатность, которая в детстве помешала ей спасти умиравшую бабочку из боязни обидеть гида? ведь он хотел сделать приятное, действовал от чистого сердца, как же она может сказать, что ей неприятно до слез?!
И вот словно все повторялось:
Он:
«— Ты можешь поверить в такое?
Я чуть было не сказала, что, конечно, не могу, но вовремя сдержалась».
Или снова Он с тем же занудством:
«— Поразительно, ты не находишь?
Я совершенно не находила. Но у меня был хороший характер, и я беззаботно ответила, что, должно быть, такие случаи бывают».
Так ведут себя женщины, стремящиеся во что бы то ни стало выйти замуж, но Агата Миллер таких целей как раз и не ставила. Деликатность деликатностью, но когда решалась не судьба бабочки, а ее собственная судьба, боязнь нанести обиду постепенно уступала место свойственному ей здравому смыслу: «В какой-то момент я почти убедила себя, что ради мамы должна продолжать любить Уилфреда; к счастью, моя сентиментальность не простиралась так далеко». Но тотчас после отказа одному в ответ на неожиданное предложение от другого приятного ей, но не более, знакомого «немедленно ответила, что тут и думать не о чем: я с удовольствием выйду за него замуж». Правда, такая готовность с легкостью подчиняться в духе истиной леди действовала лишь до поры: после вынужденного отъезда каждого из женихов она испытывала облегчение и со временем, страдая и раскаиваясь, все-таки заставляла себя написать письмо с отказом.
Два первых поклонника впоследствии нашли себе чудесных жен, а разочаровал ли их ее отказ, осталось Агате неизвестным. Ей-то казалось, что она стала их благодетельницей. Возможно. Последнему жениху она, кажется, все-таки причинила боль, а главное, сама потом имела основания не раз задуматься — не сделала ли она тогда ошибку? Ему, бывшему полной противоположностью решительно во всем ее окончательному избраннику, она всю жизнь приписывала все достоинства, которых не находила у этого избранника. Он стал чем-то вроде запоздавшего Идеала. Что было бы, если бы она вышла замуж за этот Идеал? вероятно, Идеалом стал бы предшествующий отвергнутый поклонник?
Агата еще была молода, но годы понемногу шли. Здоровье ее матери резко ухудшалось, она стремительно теряла зрение и желала, наконец, увидеть дочь пристроенной за состоятельного и доброго человека, который станет ей опорой на всю жизнь. Ее дочь была помолвлена в очередной раз, но уже зрела мысль, что жених уехал в Индию зарабатывать средства напрасно — он не обретет невесту по возвращении. Агата была уверена, что в надвигавшемся разрыве виноват он сам: не ревнует, убеждает развлекаться, добропорядочно толкает на поиск более состоятельного мужа — разве так любят?
7
С той поры она слышать не желала о медиумах, поэтому ее спиритические рассказы — нередко восходившие к ранним опытам — не следует принимать чересчур всерьез. Мистика была ей чужда.