Хотя бы раз в год обеих девочек брали в Манчестер смотреть пантомимы с песенками, иногда они посещали и настоящие театральные представления. Бабушка-тетушка в Илинге, поездки к которой оставались другим праздником гурманства и душевной теплоты, неизменно водила внучку чуть не каждую неделю на музыкальные комедии — в моду вошли оперетты. Их безмятежная веселость и озорной задор составляли столь разительный контраст с викторианской чинностью, что увлекали даже старых джентльменов, а уж музыкально одаренная девочка распевала ариетки во весь голос.
После такого сказочного мира Эшфилд удручал тишиной и безлюдностью. Гости, даже соседские сверстницы, сюда не заходили. Агата не рвалась душой в большой мир, находя отраду в беседах со своими «девочками». Она мысленно устраивала их судьбы, а своя ее пока не беспокоила. Она полюбила часами играть на рояле и петь. Зимой или промозглым туманным днем, каких хватало в Торки, нетопленая классная комната сама по себе служила испытанием. Девочка входила в нее, открывала рояль, дула на пальцы и играла без перерыва сколько хватало матери сил слушать снизу — в противном случае пальцы окоченели бы от холода. Горло, способное выдержать такое пение хоть раз, навеки застраховано от ларингитов и ангин!
Тихим времяпрепровождением стало изящное рукоделие. Инстинктивно ища приложение творческим силам, Агата занялась самым викторианским делом — вышиванием подушечек. Она копировала цветы с фарфоровых ваз и старалась переносить на атлас, достигнув высокого мастерства. Вот когда бабушка и мать полностью одобрили ее успехи! Вечерами они сидели с матерью перед единственным пылавшим камином: Агата вышивала, мать читала. На смену простеньким и слезливым повестям для девочек пришли, наконец, Вальтер Скотт и Диккенс, Теккерей и Дюма. Миссис Миллер читала отлично, пропуская скучные, по ее мнению, описания природы Скотта или жалостливые страницы Диккенса, временами внезапно засыпала, но вскоре просыпалась и читала с прежним жаром. Вкусы обеих полностью совпадали: Вальтер Скотт и Теккерей казались растянутыми и трудными, Диккенс — чересчур сентиментальным, а у Дюма дочери больше всего нравилась часть про замок Иф в «Графе Монте-Кристо». Как она сама заметила по другому поводу, «поразительно, как ничтожно мало мы меняемся в своих пристрастиях!».
Уже Агата пыталась сочинять оперетты и романы, когда внезапно миссис Миллер объявила дочери, что ее «образование все-таки оставляет желать лучшего и неплохо было бы походить в школу». Разумеется, это был всего лишь предлог. Не дочкина безграмотность, не пробелы во всяких ненужных ученых материях обеспокоили, наконец, заботливую мать. При всех своих талантах, при высоком, но не чрезмерно росте, при заметной уже красоте, ее пятнадцатилетняя Агата отличалась косноязычием и полнейшим неумением держаться в обществе. Да и откуда ей было призанять этого умения, если она даже со сверстницами общалась эпизодически на катке и изредка в гостях, не выезжала за пределы родственного круга и не видела хотя бы Лондона? кто в этом был виноват? а выход в свет уже не за горами, всего год или два осталось на приобретение необходимого лоска.
Школа в Торки, преуспевшая в разных там науках, не привила светскости. Агата заинтересовалась — страшно сказать! — алгеброй. Тотчас миссис Миллер приняла решение: сдать Эшфилд за очень хорошую сумму и отправиться обеим в Париж, дабы младшая дочь поучилась в том же пансионе, что и старшая — и с тем же успехом. Разлука с родным домом далась тем легче, что от них, наконец, со слезами на глазах и с единственным чемоданом в руке, ушла преданная Джейн. Новых слуг даже не стали искать. Дом сдали, нашли жилье для миссис Миллер в Париже, Агату поместили в пансион.
«На третий день я отчаянно затосковала по дому. Неудивительно: за последние четыре-пять лет я так сильно привязалась к маме, никогда с ней не разлучаясь, что в первый раз, когда я действительно покинула дом, мне ее очень недоставало. Самое интересное, что я не понимала, что со мной происходит. Я просто не хотела есть. Каждый раз, когда я думала о маме, слезы наворачивались у меня на глаза и текли по щекам. Помню, глядя на блузку, которую сшила мама — очень плохо, но собственными руками, — я рыдала с удвоенной силой именно оттого, что блузка в самом деле была такая неудачная, плохо сидела, складки не ложились. Мне удавалось скрывать свое отчаяние от окружающих, и только по ночам я плакала в подушку. Когда мама приехала, чтобы взять меня на воскресенье, я встретила ее как обычно, но в отеле бросилась ей на шею, обливаясь слезами. Мне приятно сказать, что я все же не попросила ее забрать меня обратно, не опустилась до такой слабости. Кроме того, увидев маму, я почувствовала, что больше не буду мучиться, так как теперь поняла наконец, что со мной происходит».
Париж, Belle époque! Последняя пора высшей элегантности и первая слава «Мулен Руж», премьера «Веселой вдовы» Легара и расцвет музыкальных ревю, ресторан «Максим» и… — и все это оставалось совершенно неведомым юным девицам. «Les jeunes filles» оберегались от малейших контактов с реальным миром еще основательнее, чем в Англии. По Лондону девушка из среднего класса могла ходить без сопровождения и даже могла путешествовать в одиночестве по стране без ущерба для репутации, в Париже это считалось недопустимым. Пансионерки отмеряли километры по залам и галереям Лувра, посещали классические представления в Опере, чинно гуляли парами в Булонском лесу. И если из-за кустов выскакивал вдруг столь характерный для французских парков непристойный тип, они благовоспитанно его не замечали (хотя что другое можно сделать в такой ситуации?). Вместе с тем и домоводство, обязательное в английских школах, во Франции не преподавалось. Барышень готовили в невесты, а какими они станут женами и матерями, никого не волновало.
За две парижские зимы и лето Агата Миллер сменила три пансиона. Всюду она демонстрировала крайнюю беспомощность в грамматике и живописи, зато исключительные способности к музыке, пению и арифметике — и всюду позорно проваливалась на экзаменах или концертах. Обычно до самих концертов дело вообще не доходило — она заболевала накануне и выздоравливала через два дня. Если же ей удавалось выйти к доске или инструменту, в глазах у нее темнело, руки дрожали, она находилась почти в обморочном состоянии и действовала наобум. Сперва такое состояние казалось окружающим следствием застенчивости, преодолимой с опытом. Были месяцы, когда она брала уроки музыки и пения у лучших педагогов не для общего развития, а всерьез задавшись целью стать оперной певицей или профессиональной пианисткой. Все данные у нее были, викторианские предубеждения против артистической карьеры понемногу развеивались XX веком, а славу последнего из ее пансионов составляла талантливая пианистка, в замужестве леди Лимерик. Но увы!
«Прежде чем окончательно вернуться домой, я попросила Карла Фюрстера откровенно ответить мне, считает ли он, что упорный труд и прилежание могут сделать из меня профессиональную пианистку. Он, хоть и чрезвычайно деликатно, не стал лгать. У меня нет достаточного темперамента, чтобы выступать перед публикой, сказал он. И я знала, что учитель прав. Я была очень благодарна ему за то, что он сказал правду. Некоторое время я чувствовала себя несчастной, но постаралась не принимать этот печальный вывод слишком близко к сердцу.
Если вашим мечтам не суждено осуществиться, гораздо лучше вовремя признать это и двигаться дальше, вместо того чтобы сосредоточиваться на разбитых упованиях и надеждах.
Рано испытанное поражение послужило мне хорошим уроком на всю жизнь; я поняла, что не обладаю темпераментом, позволяющим мне выступать перед публикой в любом качестве. Думаю, что корень этого явления лежит в неспособности контролировать свои физические реакции».
Впрочем, миссис Миллер отнюдь не была разочарована. В «Неоконченном портрете» именно матери приписана инициатива приглашения педагога с мировой славой на чашку чаю с просьбой высказать именно то, что отвечает интересам дочери (как их понимает мать). В автобиографии об этом нет ни слова. Однако в данном случае Агата Миллер в ретроспективе соглашалась с решением матери: все-таки сцена — не место для молодой девушки. Ее единственное назначение — замужество.