Агата получила первое вечернее платье из бледно-розового атласа с букетом роз на плече. Естественно, она, как и все девушки, хотела черное — но в ту пору вкусам девиц не потакали. И вот она танцует посреди бальных зал, бросая томные взгляды на зрелых загорелых полковников, а встречая внимание только со стороны недозрелых скучных юношей. Но то была прекрасная прелюдия жизни — «легкое вступление в науку жизни без слишком жестокой расплаты и тяжелых разочарований». Молодые люди пребывали, как и ныне, в своем собственном мире, далеком от реального мира взрослых, но пребывали в нем под присмотром взрослых, — и это служило им надежной защитой от последствий собственных ошибок, неведения и наивности. Опыт ведь ничем не заменишь, сколько и чего заранее ни читай, а приходит он, увы, только с годами и ничем иным.
Мисс Миллер училась нелегкому искусству заполнения бальной книжечки (и так его и не освоила), болела за своих кавалеров на соревнованиях по поло, отчаянно противилась посещениям всяких там пирамид и музеев с мумиями. Ей нужен был Египет не туристический, а свой — Англия под небом юга, раскрывавшая заледеневшие в родном климате молодые души. Южные романтические ночи оказывали свое действие: ей сделали несколько предложений руки и сердца, но несмотря на новизну ощущений, она не была польщена: «Не могу избавиться от ощущения, что в большинстве случаев мне и моим подругам предлагали выйти замуж совершенно несерьезно и без всякой ответственности. У меня есть подозрения, что если бы я приняла какое-нибудь из предложений, то поставила бы молодого человека, сделавшего его, в весьма затруднительное положение». Она ни в кого не влюбилась, так как ей некогда было выделить кого-то из толпы молодых офицеров, — слишком многое следовало успеть! Но она научилась вести себя в обществе, поддерживать беседу с мужчинами и не теряться в толпе девиц. Она перестала быть дебютанткой.
В наилучшем расположении духа миссис Миллер и ее дочь плыли из Александрии в Венецию, навстречу английскому светскому сезону, ибо каирский как бы и не шел в счет. В Англии Агата продолжала бы считаться дебютанткой со многими преимуществами этого положения. Ее непременно приглашали бы с матерью на приемы все знакомые, ее стали бы заботливо оберегать от любых расходов и беспокойств. «Хозяйки всегда проявляли щепетильность в вопросах, касающихся девичьих денег. Они знали, что мало у кого из девушек имелись лишние, чтобы выбрасывать их на ветер, — даже самые богатые получали на карманные расходы не больше пятидесяти или ста фунтов в год. Поэтому хозяйки не спускали с девушек глаз. Если их приглашали играть в бридж, то только при том условии, что кто-то ручался за них и брал на себя уплату долгов в случае проигрыша. Таким образом дебютанткам создавали ощущение вовлеченности в происходящее и освобождали от страха оказаться в долгу».
В Англии девушку ждало прежде неведомое испытание: приглашения в загородные дома. Она ездила в старинные особняки иногда с мамой, порой совсем одна, облаченная в роскошный и очень дорогой костюм для верховой езды. Заказав его для пущего эффекта, миссис Миллер, однако, категорически запретила дочери садиться на лошадь:
«— Ты совершенно не умеешь ездить верхом, — заметила мне мама. — Страшно подумать, если ты покалечишь чью-нибудь дорогую лошадь».
Вероятно, только английская мать не подумала бы при этом о целости еще и дочери?
Загородные приемы рассматривались эдвардианцами как место безудержного и часто довольно безобразного веселья, если не разгула. Выходки разбушевавшихся гуляк пугали юную леди. Она была слишком робка и наивна, чтобы отстоять свое добро от вышвыривания в окно, а иной раз хозяйка дома оставляла ее и вовсе в неприятном положении. Один такой гадкий и глупый эпизод описан в «Неоконченном портрете», но только ли с его героиней он случился?
«Прелестные ножки, — бормотал он. — Прелестные. Вы ведь не против, не так ли?
Селия была очень даже против. Но терпела. Может быть, так оно принято, когда гостишь в загородном доме. Ей не хотелось показаться неотесанной деревенщиной или малым ребенком. Она стиснула зубы и сидела как деревянная».
Дело, по счастью, не зашло слишком далеко, хозяйка пришла вовремя, сказав в оправдание ему банальное: «Человек он чрезвычайно состоятельный». Девушка вздохнула с облегчением, узнав, что на загородных приемах «необязательно позволять гладить ноги». Увы, доверие к собственным чувствам дано только детям и совсем взрослым людям. Всякий, кто оглядывается на чужие мнения, просто не знает, что еще не повзрослел.
Впрочем, не все приключения в жизни девушек связаны с мужчинами. Самое незабываемое ощущение вызвал… аэроплан. Агата с матерью отправились поглядеть выставку этих новейших изобретений, будущее которых казалось совсем не очевидным. И вдруг объявление: «Пять фунтов за полет»!
«— Можно мне? О, мамочка, можно мне? Пожалуйста! Это было бы потрясающе!
Думаю, что потрясающей была моя мама. Стоять и наблюдать, как любимое дитя поднимается в воздух на аэроплане! В те дни они разбивались каждый день. Она сказала:
— Если ты действительно хочешь, Агата, можно.
Пять фунтов представляли для нас немалую сумму, но затраты оправдались. Мы подошли к заграждению. Пилот посмотрел на меня и спросил:
— Шляпа крепко держится? Ол райт, садитесь!
Полет продолжался не более пяти минут. Мы поднялись в воздух и сделали несколько кругов — до чего же невероятное чувство! Потом самолет плавно спланировал на землю. Пять минут экстаза и еще полкроны на фотографию; выцветшее пожелтевшее фото, которое я люблю показывать: крошечная точка на небе — это я на аэроплане десятого мая 1911 года».
Светская жизнь, включая даже поездки к бабушке-тетушке, к Мэдж или к старым Уотсам, не отнимала все-таки слишком много времени. Отсутствие средств на кеб или машину лишало Агату возможности принимать приглашения в дома, расположенные дальше мили-двух от Эшфилда, если только ее не обещали подвезти от дома или ближайшей станции. Дома же делать было почти нечего. Хозяйство взяла на себя юная Люси, мечтавшая постепенно достичь положения самой «миссис Роу» (так величали незамужнюю Джейн равные ей). Музыка и пение служили теперь только развлечением: от надежд на карьеру оперной певицы Агата окончательно отказалась, а слава концертной исполнительницы или аккомпаниаторши ее не привлекала. Однажды после тяжелого гриппа, страдая от невыносимой скуки и одиночества, она получила от матери совет:
«— Почему бы тебе не написать рассказ? — предложила она.
— Рассказ? — переспросила я удивленно.
— Да. Как Мэдж.
— Но мне кажется, я не смогу.
— Почему?
Никаких причин не было, разве что…
— Ты не знаешь, можешь ты или нет, пока не попробуешь, — наставительно заметила мама. Наблюдение справедливое. Она исчезла со свойственной ей внезапностью и через пять минут появилась снова с тетрадью в руках.
— В конце есть несколько записей для прачечной, но остальные страницы совершенно чистые. Ты можешь начать прямо сейчас.
Если мама что-то предлагала, ей подчинялись безоговорочно. Я села в кровати и стала размышлять о рассказе, который мне предстояло написать. В любом случае это было интереснее, чем раскладывать пасьянсы».
Нужно вспомнить, что с давних пор среди друзей мистера и миссис Миллер числилось множество литераторов, включая знаменитостей первой величины, что они сами в молодые годы немного писали психологические и сентиментальные вещицы, чтобы понять, отчего сестры Миллер поощрялись родителями к сочинительству. Мэдж писала на спортивные сюжеты, Агата сразу же обнаружила стремление к изображению сложных психологических переживаний под оригинальным углом: например, разговор глухой дамы и нервического молодого человека на светском рауте, наверняка забавный; или ужасы спиритических сеансов; или остро эмоциональные ситуации в духе популярного в те годы Дэвида Лоуренса (автора «Любовника леди Чаттерлей», тогда еще не написанного). Рассказы посылались в различные журналы, но, в отличие от рассказов Мэдж, неизменно возвращались.