Когда окунаешься глубоко в большой футбол, многое из того, о чем тебя спрашивают при коротких встречах болельщики, кажется несерьезным, незначащим.
Смотреть футбол — тоже своего рода наука.
И можно ли понять до конца футбол со стороны?
Я вот вроде бы и поиграл в футбол достаточно и смотрю на него сегодня, как мне кажется, не посторонним взглядом, а нет-нет да и ловлю себя на совершенно неоправданном раздражении. Не так, дескать, мяч игрок отдал или принял. Я, можно подумать, не ошибался.
Смотреть футбол надо не отрывая глаз от поля, не отвлекаясь ни на мгновение. А всегда ли так настроены смотреть игру даже мы, люди, знающие его кухню?
Большинство же любит футбол, но не понимает, что значит на поле отбегать девяносто минут…
Сейчас, когда я давно не играю, встречаться непосредственно с болельщиками футбола, с торпедовскими болельщиками случается гораздо чаще, чем прежде. И вроде бы мне, уже не действующему игроку, должно быть лестно, что меня узнают, ко мне обращаются.
Но вопросы в основном не по адресу, не по существу. Например: кто будет в сборной? Или: как в следующем туре сыграет «Торпедо»?
Что я могу на такие вопросы ответить?
Однако, повторяю, интерес к нашим делам, конечно же, не может не тронуть, когда чувствуешь в человеке настоящую увлеченность предметом. Как тут не вступить в подробный разговор…
Не забыть сказать и о болельщиках, имеющих возможность повлиять на судьбы игроков, на наши судьбы.
Их, пожалуй, и неудобно называть болельщиками — руководителей наших заводских, которых я уже благодарил в этой главе за участие в моей судьбе.
Иногда слышишь, как в разговорах о руководителях больших предприятий, болеющих за футбол, проскальзывает ирония: вот, мол, меценаты.
Кто знает меня, подтвердит, — я не из людей, слишком уж склонных к чинопочитанию. А уж в молодости, бывало, вел себя совсем как мальчишка, дерзко до глупости. Да и будучи старше, тоже показывал гонор, в большинстве случаев, конечно, во вред себе.
Словом, я не очень люблю, чтобы мною руководили.
Однако когда руководители любят футбол на самом деле, на самом деле любят нас, отдающих свою жизнь футболу, не обижаешься и на самые резкие замечания. Тем более, когда чувствуешь, что они продиктованы заботой о тебе.
Как-то в Фергане, я уже не помню почему, разругался с человеком, которого очень уважаю, — с нашим вторым тренером Гороховым.
Но хорошо помню, как сказал, узнав об этом конфликте, директор нашего завода: «Забирай свои вещи, Эдуард, и уходи!» А я ведь был в самой силе своей и славе. Ну, разве же не прав был директор?
Я причинил своим руководителям немало огорчений.
И пользуюсь случаем, чтобы сказать здесь: я осознаю, что часто бывал не прав. И понимаю, что любовь руководителей к футболу, в который, как им, видимо, казалось, я умею играть, заставляла их всегда относиться ко мне с возможной чуткостью, с пониманием особенностей моего характера.
Я играл в шестьдесят третьем — шестьдесят четвертом годах за цеховую команду и за первую мужскую «Торпедо».
Для тех, кто не знает положения вещей, замечу, что и за цеховую, и за клубные команды автозавода играют многие известные в прошлом футболисты команды мастеров и способные молодые игроки.
Уровень достаточно высокий.
В те сезоны, когда я играл за клуб, в московском чемпионате вообще подобрались такие компании, что состязания между ними вызывали интерес едва ли не больший, чем тогдашние матчи мастеров на первенство Союза.
За «Спартак», например, играли и Симонян, и Николай Дементьев, и знаменитые хоккеисты братья Майоровы, и Старшинов.
…Я играю в футбол с детства. Рано стал играть за мастеров и за сборную. Закончил играть, когда мне было за тридцать. Всех сильнейших игроков не только своего поколения, но и старших, и младших я успел, кажется, застать.
И скажу одно: футбол не терпит высокомерия.
Усваиваешь важное, существенное для себя независимо оттого, с кем играешь: с сильными или слабыми, с мастерами или любителями.
Футбол сложен на любом уровне.
Хотя на разных уровнях — это, конечно, разная игра.
Про первую мужскую команду «Торпедо» я вспомнил еще и потому, что товарищеские отношения с одним из ее игроков — с Юрием Будалиным — продолжались и позже Он стал своим человеком в нашей семье Мы играли с ним и за цех — он тоже работал в ОТК, только специализировался по холодильникам.
Юра в футболе разбирается отлично. Когда я уже снова играл за основной состав мастеров «Торпедо», то всегда принимал его критику, как бы строга и обидна она ни была…
Смотрю, оглядываясь сейчас назад, и понимаю, что влиять на меня всерьез могли только люди, действительно мне близкие, пусть даже к футболу они прямого отношения и не имели.
Не знаю, например, любил ли футбол мой отец.
Не знаю, видел ли он меня когда-нибудь на футбольном поле.
Я не раз и не два играл в Киеве, где жил он после войны, но он никогда не заходил ко мне после игры, никогда не давал о себе знать, когда я бывал в том городе.
После войны у отца сложилась другая семья — он не жил больше с нами.
В послевоенном Перове, совершенно на нынешнее не похожем, мне очень не хватало отца.
Я никогда не осуждал его, только жалел, что не вижу, не могу видеть его все время.
Помню, всегда буду помнить, как восторженно смотрел на него маленький — двух- или трехлетний.
В коммунальной квартире завязалась какая-то буйная ссора. В отца, прямо в голову ему летит горячий, схваченный с электроплитки кофейник, а он ладонь свою огромную подставил — и кофейник отброшен ею, врезается в стену. И отец спокойно выходит курить в коридор.
В сорок третьем, кажется, году он приезжает на побывку с фронта. С ординарцем. У отца образования четыре класса, на войну он уходил рядовым. А стал офицером разведки.
«Отец у тебя везучий», — говорит мне ординарец. И рассказывает, сколько «языков» притащил на себе отец. На нем же самом ни одной царапины — и так всю войну.
Проходит время — мне уже семнадцать лет, я уже за мастеров играю. Мы встречаемся с отцом в Ильинке. Он приехал хоронить деда.
Дед был фрезеровщиком на «Фрезере», а отец там же до войны — столяром. Золотые руки были у обоих — отец всю мебель дома сделал сам.
И вот в Ильинке опять, как когда-то в Перове, конфликтная ситуация. Кто-то лезет на отца с топором. Я, здоровый уже парень, пугаюсь за отца — он же убить может топором папу. «Что ты, — успокаивает меня отец, — мне его топор…» И, как тогда, закуривает…
Перед самыми ответственными матчами, перед самым началом игры мне всегда хотелось закурить. Тренеры сердились, запрещали. Они ведь не знали, что мне всего-то навсего надо было, наверное, ощутить себя похожим на отца…
Жена моя Раиса — я женился в шестьдесят третьем году — никогда не была болельщицей футбола.
За меня как за футболиста не болела, почти не ходила на матчи, когда я играл, и на матчи Игоря ее не затащишь — некогда ей. Моя мать, например, сначала на мои игры ходила, теперь не пропускает матчей Игоря. А Рая — нет: «У меня своя работа, мне не до футбола…»
Она работает в ЦУМе уже четверть века. У нее две сестры — тоже люди серьезные. Галина — это она мне помогала во втузе — закончила десятилетку с серебряной медалью, сейчас преподает на математическом факультете МГУ, а Надежда и вовсе отличница, золотая медалистка.
Жили и росли они на Автозаводской, но вот как-то футбольные переживания их не коснулись.
И я, прямо скажу, не в претензии.
Очень рад, что они — особенно, конечно, Рая — такие, какие они есть.
Раисе важнее всего, чтобы мы с Игорем были сыты, одеты, обуты. Она освободила нас от множества домашних дел, полностью руководит нами в быту. Можем ли мы требовать, чтобы она еще в футбольные заботы вникала?
Футбол, как я уже здесь столько раз говорил, забирает себе человека целиком, если подходишь к нему серьезно. Поэтому далеко не все футболисты счастливы в семейной жизни Молодость проходит на сборах, в тренировках, в волнениях перед очередной важной игрой. Потом футбол заканчивается — почти всегда это происходит внезапно, как себя к этому ни готовишь. Ощущаешь пустоту и одиночество. И в семье — тоже. Поскольку все как-то было не до семьи, на домашние дела времени не хватало. И нередко — и футбола больше нет, и семья распадается. А винить вроде бы некого, кроме себя самого.