Репутация Иванова едва ли не из самых стойких в тот достаточно сложный для отечественного футбола период…
Особняком, конечно, стоит Яшин — во всем нашем футболе за все его времена.
Яшин велик еще и тем, что возвратился в славу из пепла разочарования, а для вратаря (и в самые-то удачные годы измученного отрицательными эмоциями после каждого пропущенного гола) это особенно трудно.
В матче века, когда на стадионе «Уэмбли» собрались, чтобы отметить столетие английского футбола, все звезды мирового футбола, кроме Пеле, Лев Яшин играл после неудачного для себя чемпионата в Чили. Ему уже исполнилось тридцать четыре года, но после неслыханного успеха в этом престижном матче он снова пошел в гору. В игре же Иванова видимых спадов не было.
Но ко времени возвращения Стрельцова в футбол самым, пожалуй, приметным игроком, едва ли не самой эффектной фигурой в европейском футболе был красавец с безупречным пробором Валерий Воронин — тот Воронин, который когда-то, по собственному признанию, кок себе делал точно такой же, какой носил тогда Эдик, хотел быть во всем на него похожим…
Был еще, конечно, в мировом футболе Пеле — он к тому времени достиг уже такого признания, что действующих игроков с ним и не хотели сравнивать, ставили его над всеми знаменитостями и общепризнанными мастерами. По отношению к выдающемуся бразильцу хорошим тоном считался откровенно восторженный, лишающий любого знатока солидности и роднящий специалиста с самым обыкновенным болельщиком.
Когда после чемпионата в Швеции заговорили о Пеле, без сравнения со Стрельцовым нельзя было обойтись — перед началом чемпионата ведь предполагалось, что Стрельцов станет главным его открытием, во всяком случае незамеченным» не останется.
Стрельцов начинал в большом футболе так же рано, как и Пеле. И к началу мирового первенства был опытнее, чем тот. Опыта бразильцу тогда не хватало — не случайно же на большинство специалистов, побывавших в Швеции, самое сильное впечатление в команде чемпионов мира произвел не Пеле, а Гарринча, который, кстати, чем-то напомнил нашим специалистам «звезду» послевоенного отечественного футбола, правого крайнего нападающего московских динамовцев Василия Трофимова.
Пеле же тогда прежде всего поразил своей молодостью. И ревнуя бразильского юношу к сразу пришедшей к нему мировой славе, наши любители футбола, огорчаясь, досадуя, вспоминали, конечно, Стрельцова, оказавшегося вне игры. Обида за него как-то незаметно перерастала в обиду на него. Но обида эта и подтверждала истинную величину Стрельцова в футболе.
Но дальше Пеле развивался слишком уж стремительно. В том поезде, от которого внезапно отстал Стрельцов, Пеле уже давно и по праву ехал в международном вагоне.
Нет, казалось в середине шестидесятых годов, случись даже чудо — вскочи Стрельцов на полном ходу в этот мчащийся футбольный экспресс, ему какое-то время все равно придется удерживаться на подножке, прежде чем войти (если вообще удастся войти) в плацкартный вагон.
Словом, от повторного сравнения торпедовского форварда с форвардом «Сантоса» на новом этапе, похоже, приходилось воздержаться.
Что же касается невозможности сравнения с королем футбола (как все чаще называли Пеле) вообще, то перед товарищеским матчем сборных СССР и Бразилии в Москве Валерий Воронин почти не сомневался: в обороне он сыграет против Пеле не хуже, чем когда-то Юрии Воинов против Пушкаша…
Эту главу не могу не начать с благодарности тем, кто способствовал скорейшему возвращению моему к нормальной жизни, возвращению в большой футбол.
Хочу сказать «спасибо» и директору автозавода Бородину Павлу Дмитриевичу, и парторгу завода Аркадию Ивановичу Вольскому, и покойным ныне партийным работникам, непосредственно с нашим заводом связанным, Горбунову и Косицыну.
И конечно, всему коллективу завода имени Лихачева. В первую очередь тем, с кем столкнулся я, когда пришел в шестьдесят третьем году в инструментальный цех.
Потом, когда уже начал учиться во втузе, перешел работать по специальности — я был на факультете двигателей — в ОТК. А сначала пришлось вспомнить то, чему научили меня еще на «Фрезере».
Работая на заводе, я и десятый класс закончил в вечерней школе.
В ОТК я тоже работал слесарем Профессиональных водительских нрав я тогда еще не получал и на испытаниях сидел рилом с водителем.
Мы брала машину с конвейера — помню хорошо, что испытывали грузовые модели: 130-ю и 157-ю, — разбирали их, рассматривали обнаруженные дефекты.
Полигона тогда не было. Мы обычно уезжали в командировки, где и проводили испытания: столько-то ездили по асфальту, столько то по булыжнику, столько-то по бездорожью…
Мне кажется, что я неплохо занимался во втузе. Сестра моей жены — она преподаватель математики — помогала мне, правда Но я чувствовал, что, повзрослев, учусь с большим интересом и все усваиваю гораздо лучше, чем когда-то в детстве. Это я за собой и в вечерней школе замечал.
Но знаю, никто не поверит мне, если я скажу, что успехи в работе и учебе утешали меня в те дни, когда пути в большой футбол были мне заказаны.
Футбол никогда и ничто не могло заменить мне. Я родился футболистом и умру им.
И не в том, я думаю, дело, что, кроме способностей к футболу, ничего у меня за душой не было. Просто ничего я не любил и не люблю так, как футбол.
Когда я начинал играть, встречались мне ребята, пожалуй, и поспособнее меня, но так и не проявившие себя потом и большой игре. И прежде всего потому, что футбол не был главным делом их . жизни.
Разве же не хвалили за способности Гришкова и Кондратьева, с которыми мы вместе пришли в «Торпедо»?
Но только любили ли они футбол так, как я его любил?
Они очень скоро выбрали себе другой путь, серьезно взялись за учебу и не пробовали даже совмещать свои занятия в техникуме, в институте с футболом на уровне команды мастеров.
Я никогда потом с ними не встречался, но думаю, что Гришков с Кондратьевым не ошиблись в выборе, раз уж вариант такого выбора у них возник. Хотя и рассказывали мне уже много лет спустя, что один из наших торпедовских тренеров утверждал: «Кондратьев был поинтереснее Эдика». Ну был так был… Я же не мог не стать тем, кем стал.
Я работал, учился. Но каждый день меня в цехе спрашивали товарищи: «Когда будешь играть за мастеров?»
А я, признаюсь, только о том и думал.
Решение судьбы моей дальнейшей, конечно, не от меня одного зависело.
Но все, что зависело лично от меня, я, кажется, делал — не просто ждал.
Я готовил себя, примерялся к игре, которую видел с трибун.
Я опять был таким же внимательным зрителем, как в детстве.
Правда, игра, которую увидел в шестьдесят третьем году, не покоряла так, как в свое время на «Динамо»… Многое и многие меня разочаровывали. Я понимал, что моя команда «Торпедо» переживает в тот момент не лучшую свою пору. Что игровые связи нарушились после ухода в другие клубы тех игроков, что отличились в шестидесятом году.
Но мог ли я быть сторонним, беспристрастным критиком?
Я чувствовал, что главного для форварда не утратил, что игра у меня может и должна пойти. Что тоска моя по настоящей игре должна быть обязательно утолена…
Все это, однако, предстояло доказывать.
…За годы, проведенные в разлуке с игрой, я, пожалуй, окреп физически. В плечах раздался, руки стали сильнее, но чисто футбольных нагрузок я ведь долго не испытывал, и специальная подготовка моя, конечно, оставляла желать много лучшего. Как-то Николай Петрович Морозов дал мне возможность сыграть за дубль «Торпедо» против московского «Динамо» — и я себя неважно чувствовал, выносливости не хватало.
А выходить на поле с мастерами и играть даже средне я не имел в тот момент никакого права Интерес ко мне зрителей очень чувствовался: когда я первый раз играл за клубную команду «Торпедо» на Ширяевом поле, то публика чуть ограду стадиона не сломала.