Это решение болезненной раной жило в памяти Фитина. Сославшись на усталость, он свернул разговор и покинул дачу. Плакидин еще на одни сутки был предоставлен самому себе…
А 20 ноября 1941 года с подмосковного военного аэродрома взлетел самолет и взял курс на Тегеран. Через шесть часов Иван Плакидин, теперь уже гражданин Мексики Хорхе Вальдес, с другими пассажирами торопился попасть на рейс, отправлявшийся в Каир.
Глава 10
После завершения встречи с Тихим ротмистр Ясновский не стал заезжать на обед домой, а сразу отправился на доклад к Дулепову. Ему было что сообщить: вопреки пессимистическим ожиданиям явка с агентом прошла результативно — он вошел в доверие к подпольщикам. Опасения Дулепова, что на Тихом можно ставить крест, оказались излишними. Смирнов не заподозрил в нем предателя, выдавшего Дулепову явку советского резидента с курьером НКВД в «Погребке». Более того, сообщение Тихого о захвате контрразведкой части радиограмм Федорова укрепило его положение среди подпольщиков. Хитроумный план Дулепова сработал: Смирнов поручил Тихому выяснить, что удалось расшифровать японцам.
С легким сердцем Ясновский возвратился в отдел контрразведки. Дулепова на месте не оказалось — он обедал в ресторане. Ротмистр, сгорая от нетерпения, взял дежурную машину и поехал в «Новый свет». Шеф оказался на месте, занимал столик в крайней кабинке, и появление зама встретил недовольной гримасой. Старик — известный чревоугодник — не любил, когда ему мешали ублажать желудок.
Ясновский пробормотал извинения, присел на край стула и вполголоса стал докладывать. После первых слов челюсти Дулепова замедлили движение, вилка скользнула по маринованному опенку, а рука больше не тянулась к графину с водкой. Сообщение ротмистра заставило полковника забыть об ухе и расстегаях — советская резидентура заглотнула подкинутую им наживку. Прямо из ресторана они отправились в управление жандармерии.
Полковник Сасо оказался на месте и принял их необычайно любезно. Основания для хорошего настроения имелись и у него — операция по русской резидентуре шла без сбоев и набирала обороты. Деза, запущенная под советского «крота» Гнома, сработала: он вывел на Долговязого. И хотя тому удалось ускользнуть от наружного наблюдения, Сасо не отчаивался и верил: рано или поздно он снова проявится. В последние дни «крот» то ли от собственной самоуверенности, то ли под давлением Долговязого все нахальнее совал свой нос в чужие кабинеты и документы. Сасо не сомневался: дни советской резидентуры сочтены.
Появление в кабинете Дулепова с Ясновским лишний раз подтверждало это. Сумбурный доклад ротмистра, подкрепленный основательными доводами полковника, свидетельствовал о том, что русские пошли ва-банк. Тяжелейшее положение под Москвой и занесенный над Дальним Востоком меч Квантунской армии не оставляли им выбора. В НКВД готовы были заплатить любую цену, чтобы добыть данные о планах японского командования. Осторожный Сасо из опасения, что в белогвардейской контрразведке мог оказаться советский «крот», не спешил делиться с Дулеповым и Ясновским информацией, полученной на Гнома. Отделавшись общими фразами, он поспешил их выпроводить. Его гораздо больше занимало другое — с часу на час должна была начаться очередная оперативная комбинация, затеянная против Гнома.
Сасо посмотрел на часы — стрелки показывали начало четвертого, — не выдержав, потянулся к трубке телефона. На звонок ответил полковник Мацуока.
— Все идет по плану? — спросил Сасо.
— Да, — подтвердил он.
— Чем занимается объект?
— Готовит сводный отчет.
— Как себя ведет?
— Ничего необычного.
— Отлично! Действуйте, как договаривались, — распорядился Сасо и опустил трубку.
Теперь ему оставалось ждать результата. Чтобы убить время, он принялся перечитывать материалы дела на Гнома. Вскоре это занятие наскучило — в нем ему было известно все, вплоть до мелочей, и он переключился на разгадывание кроссвордов. Порыв ветра распахнул форточку, струя холодного ветра хлестанула по лицу, и Сасо встрепенулся. За окном сгустились сумерки. Он прошел к шкафу, накинул плащ, по опустевшему коридору спустился к дежурному, сдал ключи от кабинета и вышел на улицу.
Напротив мрачной громадой нависало здание штаба, в окнах второго этажа горел свет. Там, в одном из кабинетов, находился Гном. В последнее время полковник Мацуока не давал ему продыха и заваливал горой сводок, справок и докладных. Каллиграфический почерк, когда-то спасший Гнома от передовой, со временем стал сущим наказанием. И на этот раз, когда большинство офицеров разошлось по квартирам, а кто-то развлекался в борделе мадам Нарусовой, ему приходилось корпеть над очередным шедевром начальственной мысли.
Тишину кабинета нарушил скрип двери. Гном отложил в сторону карту минных полей на участке реки Уссури и обернулся. В кабинет вошел полковник Мацуока. Его вид был суров и многозначителен. Гном засуетился, торопливо застегнул верхние пуговицы кителя и дернулся к висевшему на стуле ремню.
— Да будет вам, капитан, вы не на строевом плацу, — барственно махнул рукой Мацуока, подошел к столу и положил темно-вишневую папку.
Гному она была хорошо знакома, в ней хранились особо важные документы, поступавшие из Генштаба и от командующего Квантунской армией. Обычно надменный в общении с подчиненными, Мацуока с участием заметил:
— Заработались, капитан.
— Не успеваю, господин полковник, много работы.
— Что поделаешь, сейчас не до отдыха, а по-другому нельзя, — в голосе Мацуоки зазвучали пафосные нотки. — Император и дух самурая требуют от нас самоотверженности и преданности великому делу победы над врагами.
— Так точно, господин полковник! — живо подхватил Гном.
— Молодец! — похвалил Мацуока и продолжил. — С такими, как вы, Квантунская армия сокрушит Советы, и Сибирь станет нашей. Мы очистим ее от варваров и создадим империю, равной которой еще не знал мир!
Гном терялся в догадках, чем было вызвано такое красноречие Мацуоки. А тот, разразившись еще одной гневной тирадой против большевиков, перешел к делу — открыл папку и выложил на стол карту со стопкой листов. На ней в глаза бросались размашистая подпись командующего Квантунской армией и гриф особой важности. Изогнутые синие и черные стрелы — направления будущих ударов японских корпусов — нацелились на Читу, Благовещенск и Хабаровск. Аккуратные столбцы цифр были сведены в таблицы, которые в известный только узкому кругу день и час должны были ожить и заговорить скороговоркой пулеметов, громом орудийных залпов и танковыми клиньями вонзиться в оборонительные порядки противника. Вся эта огромная, несущая смерть и разрушение военная машина копила и набирала силу на лежащем перед Гномом буро-зеленом клочке карты.
У него перехватило дыхание: то, ради чего он ежедневно рисковал и безуспешно пытался узнать, находилось перед ним. Опытный взгляд штабиста не мог ошибиться. Это была та самая карта и тот самый план наступления, о котором перешептывались близкие к командующему армией офицеры. Гному стоило немалых усилий, скрыть охватившее его волнение. Но Мацуока, кажется, ничего не заметил и объявил:
— Капитан, вы знаете о нехватке офицеров в отделе. Майор Сато выехал в командировку в Хэган и вернется через четыре дня…
«Поехал к границе выверять на месте детали плана наступления? — сообразил Гном, и внутри у него все затрепетало. — Остаюсь только я. Ну, давай же, говори! Приказывай!»
— Завтра мне необходимо представить начальнику штаба план наступления с последними изменениями, — чеканил каждое слово Мацуока. — Я поручаю вам выполнение этой важной задачи. Времени осталось мало. Надеюсь, вы справитесь?
— Так точно, господин полковник! — заверил Гном.
— Помните, капитан, каждое слово и цифра из этих документов — строжайшая тайна. Агенты НКВД отдали бы многое, чтобы узнать ее.
— Ясно, господин полковник!
— Еще раз напоминаю, никому и ни одного слова! В кабинет никого не впускать! Документы возвратить лично мне! Понятно?