— Тогда к делу, времени осталось в обрез.
— Сколько?
— Несколько дней.
— Сколько, сколько? Это невозможно! — опешил Плакидин.
— Вам будут созданы все условия для работы и предоставлены необходимые материалы, — заверил Фитин и, вызвав помощника, распорядился: — Петр Семенович, отвезете товарища на объект С. Коменданта предупредить: с головы Ивана Леонидовича не должен упасть ни один волос.
Не прошло и часа, как Плакидин оказался в совершенно ином мире. В нем ничто не напоминало о войне. За высоким зеленым забором, среди густого соснового бора затерялся двухэтажный дом. Это была конспиративная дача Первого управления НКВД, на которой велась подготовка разведчиков-нелегалов. Домашняя обстановка и особенная тишина настраивали на деловой лад.
Комендант и помощник Фитина проводили Ивана в кабинет на втором этаже. В нем было тепло и уютно. На столе лежали аккуратные стопки документов и пенал с остро заточенными карандашами.
— Это вам предстоит проработать, Иван Леонидович, — кивнул на стопку документов помощник Фитина.
— Успею ли? Слишком мало времени, — усомнился он.
— Надо постараться! А пока подкрепитесь.
В управлении Фитина все было отработано до мелочей. Не успел Иван осмотреться, как немногословная прислуга внесла в столовую пышущий жаром самовар, чашки, вазу с вареньем, домашнее печенье, расставила на столе и тихо удалилась. Ужин прошел быстро. Помощник Фитина, не желая отвлекать Плакидина от работы, попрощался и выехал в Москву. Несмотря на поздний час, Иван принялся перебирать дела, не зная, за какое из них взяться. Слишком много событий произошло в стране и в мире, от которых на четыре долгих года его отгородили дверь тюремной камеры, а потом колючая проволока лагеря.
Он остановился на материалах токийской и шанхайской резидентур. Постепенно работа захватила его. Гибкий, тренированный ум разведчика воскрешал прошлое и находил связи между ним и тем, что происходило сегодня. Перед Плакидиным вырисовывались очертания нового мира и угадывались подспудные пружины, приводившие в движение целые государства и народы. Увлеченный работой он не замечал времени, но усталость и слабость дали о себе знать — лагерь напомнил о себе острой болью в спине. Иван перебрался из кресла в постель и впервые за последние годы заснул крепким сном.
Проснулся он рано — сказывалась лагерная привычка. После завтрака совершил прогулку, а потом сел за изучение документов. Ближе к вечеру к дому подъехала машина; то был не Фитин. В кабинет поднялся комендант дачи и распорядился следовать в Москву. В холле Ивана ждал высокий, с непроницаемым лицом человек.
Они выехали в Москву. Машина остановилась у старого купеческого особняка на Кропоткинской. На этой улице находилась конспиративная квартира Особого сектора ЦК, которым руководил секретарь Сталина Поскребышев. В сопровождении молчаливого спутника Иван поднялся на третий этаж. В квартире их встретила такая же, как и он, немногословная хозяйка. Поздоровавшись, она провела Плакидина в гостиную и оставила одного. Он присел на диванчик и с любопытством ожидал, что последует дальше.
Прошла минута-другая. За его спиной послышался шорох. Книжная полка отошла от стены, и из потайной двери вышли двое. Один — среднего роста, в застегнутом до последней пуговицы френче, с наголо бритой головой. Из-за его спины выглядывал стройный, с тонкими чертами умного лица и щегольской ниточкой усов молодой человек.
Плакидин с нескрываемым интересом рассматривал странную пару. Бритоголовый смутно кого-то напоминал, но кого, он не вспомнил.
«Молодого я точно не видел. В 38-м ты был мальчишкой…
Бритый? Определенно, я тебя где-то видел, — напрягал Иван память. — Алексей? Поскребышев? Секретарь Сталина! Как же ты изменился. Сколько же прошло лет с тех пор, как мы последний раз виделись?
Но причем тут Фитин и ты? Что все это значит?» — терялся в догадках Плакидин.
Поскребышев, будто прочитал его мысли, улыбнулся и, тепло поздоровавшись, спросил:
— Забыл меня, Иван?
— Девятнадцатый год! — ожили в Плакидине воспоминания.
— Южный фронт, — подтвердил Поскребышев.
— А теперь у нас какой фронт?
— Общий — борьбы с фашизмом, — сурово отрезал Поскребышев и заговорил в деловом тоне: — Иван, сейчас не время разбираться с фронтами. Враг у нас общий — фашизм. Тебе предстоит решать ответственную задачу товарища Берии…
— Да. Откуда вам известно? — поразился Иван и, вспомнив, кто находится перед ним, спохватился: — Ах, да!
— Именно, да! — с нажимом на последнем слове произнес Поскребышев и продолжил: — Я не преуменьшаю возможностей НКВД и не подвергаю сомнению преданность Берии товарищу Сталину и партии, но цена успеха слишком велика, чтобы доверять ее одному человеку и одному ведомству.
Плакидин поежился. Ему предлагалась политическая игра, в которой фигура комиссара даже такой всесильной организации, как НКВД, могла стать разменной монетой. Он решил не кривить душой и прямо заявил:
— Я понимаю всю важность и ответственность задания, но, извините, Алексей Иннокентьевич, некая двусмысленность моего положения вызывает недоумение и вынуждает меня отказаться от вашего предложения и…
— А тебе еще ничего не предлагалось, — оборвал его Поскребышев.
— Можно и так догадаться, — с вызовом ответил Плакидин.
Поскребышев нахмурился. Иван напрягся, ожидая вспышки гнева, но секретарь Сталина сумел выдержать ровный тон:
— Иван, это не роль двойного агента. Речь идет о другом. Партии, я еще раз повторяю, требуется абсолютно достоверная информация о развитии ситуации в Японии и США. Мы не хотим второй раз наступать на одни и те же грабли. В июне сорок первого уже раз поплатились. Гитлер застал нас врасплох!
— Врасплох? Как же так? — в Плакидине проснулась старая боль. — О том, что война с Германией неизбежна, стало очевидно после того, как Гитлер занял кресло канцлера! Я об этом предупреждал.
— Не все так просто, Иван. Да, мы получали материалы разведки. Да, мы знали и готовились к войне. Но когда и где это произойдет — в мае, июне, а может, весной сорок второго — на сей счет от Берии и Голикова поступали самые противоречивые данные. Мало того, что фашисты подбрасывали дезинформацию, так еще свои сбивали с толку! На этот раз подобной промашки допустить нельзя. Товарищу Сталину необходима честная, а не приглаженная в кабинетах Лубянки и Генерального штаба информация. Ты понял?
— Извини, Алексей Иннокентьевич, после того, что со мной было, уже не знаешь, кому и верить.
— Иван, твои человеческие чувства мне понятны.
— Дело не в чувствах, я просто многого не знал.
— Речь не о том, кто больше, а кто меньше знал. Не время искать виновного, свернем Гитлеру башку, вот тогда и разберемся.
— Я готов сделать все, что в моих силах, — отбросив последние сомнения, заверил Плакидин.
— Вот и хорошо, — оживился Поскребышев и возвратился к заданию: — Насколько мне известно, работу намериваешься вести через коминтерновские связи?
— Да, — поразился Иван его осведомленности. — Мой источник…
— Я знаю, — остановил Поскребышев и, представив молодого человека, пояснил:
— Детали операции обсудишь с Борисом Пономаревым. Коминтерн — по его части.
Тот выдвинулся из тени торшера, и в ярком свете будущий куратор показался Плакидину совсем юным. Удивление, отразившееся в его глазах, не осталось незамеченным, и Поскребышев ворчливо заметил:
— Ты, Иван, не смотри, что Борис молодой. Он молодой да ранний, настоящий профессионал.
— Сработаемся, Алексей Иннокентьевич, — дипломатично ответил Пономарев.
— В таком случае желаю успеха и надеюсь на тебя, Иван! — завершил встречу Поскребышев и направился к двери.
— Алексей, в 38-м это ты спас меня от расстрела? — спросил Плакидин.
Поскребышев обернулся и с мягкой улыбкой ответил:
— Не люблю ходить в должниках, в 19-м — ты, в 38-м — я. Так что мы квиты.
— Спасибо, — голос Плакидина дрогнул, и он попросил: — Алексей, у меня к тебе будет одна просьба: если что со мной случится, позаботься о жене и сыне.