— В ящике опечатанном. По распоряжению воеводы. Там и ещё другое. Что прихватили из Арконы.
— Отлично. Ящик доставить в Дом Княжий немедля под охраной.
— Исполним немедля.
Подозвал двух воинов наряда, негромко отдал распоряжения, те кивнули, ушли. Князь взглянул на палубу, на снасти — всё полном порядке. Молодцы! Выучка отменная. Кивнул головой, спустился обратно. Снова прошёл по пирсу — женщины тянулись цепочкой одна за одной. И у всех на лицах одинаковое выражение — безмерного горя. Каждая потеряла близких на Родине. Спаслась чудом, чтобы никогда больше не увидеть родные края. Что теперь ждёт их? Как сложится судьба? И получится ли жить вроде бы и среди славян, и с другой стороны — теперь эти славы и зовутся по другому, и уклад совсем другой у них, и смешение крови неимоверное… С виду — славянин славянином, да одежда чудная. Совсем другое платье они носят. Покрой иной. Ткани неведомые. У воинов оружие невиданное. Лошади громадные, куда больше, чем на родной земле. Даже больше, чем у крестоносных рыцарей. А быки… Чудовища истинные! Громады, коих свет не видывал! Дома устроены чудно. Улицы — мощёные камнем. Деревья незнаемые, солнце стоит столь высоко, что тень совсем крохотная. И жарко, будто в бане… Незнакомые злаки на прилавках множества лавок, торговцы всех цветов и одежд, и все незнаемые… Куда привезли их, не спрашивая? Лишь по воле павших в Арконе отцов, мужей и братьев? И кто вообще эти славгородцы? Что за град такой неведомый? В какой земле? Сколь ни пытались расспросить беженцы воинов, куда плывут столь долго на невиданных кораблях — те отмалчивались. Ни один не сказал ни слова. Да и речь их понимать трудно было. Некоторые слова вроде и свои, но и чужих очень много. А те, что понятны, уж сколь лет в речи не используются… И этот, высоченный, на голову выше прочих, в плаще цвета зари… Стоит недвижно, а глаза — как у рыси лесной цветом. Не человечьи. И кажется, будто он видит тебя насквозь… Ох, ты же мати моя!!!
Купава ахнула, когда её племянник, единственный выживший сын старшего брата, оставшегося в Арконе навсегда, Борка, мальчуган трёх с половиной лет, подошёл к этому чужеземцу, и застыл у ног воина, зачарованно открыв рот. Тот, заметил, немного наклонился:
— Что, ждёшь, когда ворона гнездо во рту совьёт?
Мальчик насупился, а гигант вдруг легко подхватил парнишку, усадил на руку, погладил ладонью по пшеничного цвета голове:
— Что же ты один бегаешь, а где мамка твоя?
— Убили.
— А братья, сёстры есть?
— Убили.
— А папка?
Тот ничего не ответил, только угрюмо засопел. А воин как то обмяк, только что стоял твёрдо, будто дерево, а теперь даже плечи опустились. Девушка не выдержала, рванулась из толпы беженцев, ожидающих, когда их станет больше, протолкалась в передние ряды, но её рванули назад:
— Куда прёшь? Не одна ведь! Ишь, боярыня!
И тогда она закричала, истошно, как могла:
— Борка! Борка!
Мальчуган услышал, завертелся на руках, и воин осторожно опустил парнишку на камень причала, но не отпустил, а держа за ручку, подошёл к цепи воинов, за которыми находились прибывшие из Арконы. Его необычного цвета глаза сурово, даже чуть зло упёрлись в женщину, которая замолкла, когда племянника подвели к ней. Не отпуская мальчика, медленно процедил сквозь зубы:
— Что же это за мать, о которой сын говорит, что ту убили? Или лжёт он?
Купава задрожала, но выдержала суровый взгляд:
— Прости, боярин, не сын он мне. Племянник. И нет в его словах лжи. Всех у него даки вырезали. Чудом спасся.
Взор воина потеплел, лицо немного оттаяло, неожиданно мужчина вдруг поклонился ей, коснувшись рукой камня, выпрямился:
— Коли так — прости меня, девица, за недоверие. Чья будешь?
— Из рода бояр Черепановых мы, боярин. Я дочь его меньшая, Купава Браниславовна…
— Запомню, тебя девица. А теперь бери своего племянника. И не отпускай больше пока. Народа много, затопчут — худо будет.
Слегка подтолкнул мальчика к девушке, та присела, обняла Борку, а он ещё раз посмотрел на них, отвернулся, снова отошёл за цепь охраны, заговорил о чём то с одетым в синее с белой полосой одеяние человеком, показывая на них с племянником. Потом зашагал уверенным шагом сильного человека прочь. Сине-белый же мужчина быстро подошёл к воинам, отделяющим приехавших от остального града, что-то прошептал двоим из них, затем приблизился к ней:
— Вещи есть у тебя, девица?
— Нет ничего батюшка. Только то, что на лодье всем давали.
— Бери своего малыша, да пошли. Князь распорядился насчёт тебя особо.
— Князь? То сам князь был?!
Купава растерялась, а мужчина средних лет пояснил:
— Князь воинский Ратибор Соколов. Пошли, девица. Путь нам не близкий предстоит. Али помочь тебе?
Не спрашивая разрешения, подхватил мальчика на руки, и, не оглядываясь, зашагал к воинам охраны. Те молча развели копья, пропуская его и боярышню, затем снова сомкнули. Едва все трое оказались на свободном месте, как к ним подошёл юноша лет пятнадцати, внимательно взглянул на девушку и мальчика, молча кивнул головой и отступил в сторону, пропуская дальше… Затем был путь по многолюдным чистым улицам. Купава уже устала, ей было очень жарко, но мужчина спокойно шагал, словно и не нёс Борку на руках. Тот же вертел головой во все стороны, ему всё было интересно. Наконец, когда славянка уже была готова взмолиться о передышке, синий резко затормозил перед большой дверью в глиняной белой стене, стукнул в неё висячим кольцом, и когда створка повернулась на петлях, поставил мальчика на камни мостовой и произнёс:
— Заходите. Ждут вас уже…
…Ратибор внимательно рассматривал расстеленный перед ним на полу дома доспех арконского воина и лежащее рядом прочее оружие. Только час назад он столкнулся с горем. Настоящим горем, которое пришлось испытать тем, кто приехал из старых земель. Его словно опалило словами мальчишки, и он, поддавшись чувству, велел определить его с той, что являлась его тёткой, в учебную слободу. Вырастет парень настоящим воином, сможет отомстить за павших братьев и сестёр, да родителей. А жёнка… Что — жёнка? И ей дело найдут. Тайники да розмыслы всё, что можно о старых землях да людях, там живущих, узнают, да запишут — будущим розмыслам[12] на пользу пойдёт. Нельзя родные края без присмотра оставлять. Ещё придёт время, когда славы вернутся домой, чтобы вернуть отчие края Истинным Богам, изгонят заразу Трёхликую… Однако то, что князь видел перед собой ему не нравилось. Очень сильно не нравилось… Доспех сделан грубо. Качество металла низкое. Это даже не сталь, а простое закалённое железо из простой ручной домницы. Следы ударов молота, скверная пайка крупных, слишком крупных колец. Даже доспех отца, Брячислава Вещего, висящий в Детинце Славгорода на почётном месте сделан куда лучше… Ратибор наклонился, взял в руки меч. Взмахнул, примеряясь к балансу… Скверно. Неуравновешен. Следы ударов вражеского оружия. Прищурился, вглядываясь в рисунок стали — это не булат. Нечто среднее. Лезвие тупое. По сравнению со славгородскими мечами, конечно. Там, может, это и нормальное оружие… Положил на место. Тяжёлый нож-скрамасакс даже смотреть не стал — неуклюж, неудобен. Их оружие опять же лучше. Взял в руки лук, натянул тетиву, тот выгнулся обеими рогами. Тронул тонкий шнурок пальцем — запел он на разные голоса. Подивился удивительному звуку. Попытался натянуть — с жалобным хрустом тот переломился в середине. Тетива же осталась невредимой. Да что же это такое?! Они что там, на Родине, совсем оружие доброе делать разучились? Снова подобрал обломки, снял шнурок, подивился невиданному материалу. Ровный, тонкий, гладкий. Скользит в руке нежно. Подумал, поднялся с места, подошёл к стене, снял тяжёлый боевой лук славгородцев, упирая коленом в седло, выгнул оружие в обратную сторону, надел арконскую тетиву… Выдержала! Тронул пальцем — звук был совсем другой! Чистый, звонкий… Попытался натянуть, сколько хватило сил… Рога почти сомкнулись, но тетива держала… Отпустил… потом с оторопью смотрел на разрез, из которого хлестала струёй кровь… Спохватился, выбежал наружу, подозвал отрока. Тот метнулся опрометью, принёс ларец со снадобьями, по пути тот кликнул лекаря… Старик долго пенял князю, словно неразумному дитя — едва не располосовал себе тот сухожилия струной тонкой, словно женский волос… Зато понятно стало, что за щиток непонятный среди доспехов был: прикрывал он запястье той руки, что лук держит… А тетива хороша! Тонкая, и прочная на диво! Да только если Малх Бренданов действительно выдумал то, о чём речь в письме была, то луки, да многое другое, уже ни к чему… Взглянул в окно — уже стемнело. Пора и самому спать идти. Добрыня то, как челядинцы доложили, едва поел, так за столом и уснул. И не мудрено — весь поход спал по два, по три часа, да и то урывками. Столько всего каждый миг решать приходилось… А мальчишка должен добрым воином стать… Подумал князь, проваливаясь в глубокий сон сильного человека…
12
разведчикам