В послевоенных сороковых годах прямых поездов или хотя бы вагонов из Ленинграда на Кавказ, а значит, и на Ростов, не было. Совершая поездку в Ростов и обратно, я делал остановку по крайней мере на сутки у Сусанны. Если мой маршрут был из
Ростова, то после того, как мы все укладывались по постелям, начинался неторопливый “допрос” обо всех ростовских родственниках, который затягивался далеко за полночь. Сусанна была не только хорошей матерью, но и удивительной свекровью. Она прожила душа в душу с Эллочкой, а потом уже и с Эллочкиной мамой, своей сватьей, так, как редкая мать проживет с родной дочкой, по моим подсчетам, тридцать лет. Но в Америку она со своими детьми уже не поехала.
II. СОРОКОВЫЕ
Отец
Мой отец, Овсей Моисеевич Штеренберг. У меня сохранилась уникальная “Выпись из метрической книги о родившихся евреях в 1890 году по г. Житомир”. Ни в школе, ни в гимназии он не учился, а, как рассказывала моя мама, сдал экзамены за гимназию экстерном. Мне очень не просто себе представить, как проходило его детство, как, когда и с кем он занимался, готовясь к экзаменам: я не думаю, что его семья могла себе позволить нанимать учителей для изучения такого большого числа и очень трудных предметов, какие изучались в гимназиях. Как учились остальные дети их семьи, я тоже не знаю. Но знаю, что папа был способным человеком.
В Акермане, это где-то в Бессарабии, он получает диплом помощника провизора и там же начинает работать в аптеке. Дальше — разрыв — и он в Ростове. Еще один интересный документ о присуждении ему степени провизора Медицинским факультетом Донского университета в 1920. В каком году отец женится на моей маме — не знаю (моя сестра Инна родилась 22 декабря 1921), но знаю, что уже после женитьбы его мобилизуют в Белую армию, где он работает в госпитале. Идет гражданская война, положение Белой армии на юге России становится критическим. Отца вызывает, как рассказывала мама, какой-то начальник, скорее всего, начальник госпиталя, и говорит — бегите. Папа приходит (или приезжает) в Ростов и остается дома. Совместно с дядей Гришей — приятелем еще по Акерману — организует во дворе дома №10 по Казанскому (теперь Газетному) переулку производство косметики под названием “Санитас”, которое продолжает функционировать и в период НЭПа. (Остатки оборудования и всякого рода наклейки и этикетки фирмы “Санитас” мы, пацаны, находили на чердаках дома до самого начала войны. Я думаю, что если хорошо порыться, то и сейчас там кое-что можно найти).
По окончании НЭПа ”Санитас” ликвидируется. Папа переходит на работу на “Красную Звезду” (вначале артель, а потом завод) — на Верхнебульварной улице, от нашего дома медленным шагом 10 минут хода. Артель выпускала галантерейные товары из “рогов и копыт” домашних животных, а потом по инициативе и под руководством отца наладила одна из первых, по крайней мере, в городе, выработку различных пластмасс и изготовление из них потребительских товаров. Сохранились документы, из которых явствует, что отец был активным рационализатором, многократно за это премировался. Работал он в должности начальника производства, а потом главного инженера.
В 1932 отец получает второе высшее образование — инженера технолога-химика в городе Новочеркасске. В то время дипломированных инженеров было очень мало. Пожалуй, их в стране было тогда меньше, чем теперь докторов наук. Я очень скучал по папе во время его отсутствия. Почему-то запомнилось гуляние в Городском саду. Мы сидели в северо-западной части сада, наверху, около Красноармейской улицы. Там тогда находился небольшой пивной заводик, и я до сих пор помню приятный запах солода. Издалека, со стороны вокзала, слышался гудок паровоза. Я спросил — где папа. И мне показали рукой — где-то там.
1933 год был для нашей семьи тяжелым. Маме сделали операцию по удалению косточек на больших пальцах ног, и она лежала в деревянных колодках, а папа — папу судили. Главный бухгалтер завода, я даже помню его фамилию — Слюсарев, по поддельным документам вывозил и продавал продукцию завода, а деньги клал в карман. Процесс был показательным, а это значит и очень строгим, и Слюсарева приговорили к расстрелу. Это была в то время обычная мера наказания, и Слюсарева, в конце концов, расстреляли. Судьба папы висела на волоске — причастен ли он или просто проявил халатность? Слюсарев, уже понимая, что ему грозит, на вопрос судьи о роли отца в его махинациях, четко и ясно заявил, что Штеренберг ничего не знал, они даже ни разу не сидели вместе в ресторане. Это папу спасло. Я запомнил, что адвокатом одного из подсудимых, который был почему-то заинтересован в обвинительном приговоре отца, был Зозуля, живший неподалеку от нас, на Донской улице. Сын Зозули, Ян, впоследствии учился с Нонной на одном курсе в Мединституте, и на традиционных юбилейных встречах мы явно симпатизировали друг другу. Сейчас Яна уже нет.
Почему-то у меня не сохранились в памяти какие-либо яркие события, связанные с папой. Может быть, ничего яркого действительно не было, а может быть, это просто дефект моей памяти. Однако почти семнадцать лет, что я прожил рядом с отцом, я всегда ощущал его как самого близкого, самого надежного человека на свете. Это был мягкий и добрый, по крайней мере, для своих, человек. Не очень сильный, иногда отягощенный своей национальной "неполноценностью”. В последнем я с сожалением и болью убедился в самые тяжелые годы его жизни — годы войны, годы работы в эвакогоспитале в 19411943 годах. Но сейчас мне хочется попытаться воспроизвести несколько сидящих в моей памяти дорогих мне картинок:
революционные праздники, я на плечах у папы, проходим с колонной демонстрантов по Садовой улице. У памятника Ленина, возле входа в Городской парк, трибуна. Знамена, цветы, банты, лозунги, люди улыбаются, я горд и счастлив — я со своим папой;
середина дня, я с ребятами очень занят — гоняем по Канкрынской в футбол, “чилику” или что-либо еще. Движется со стороны Большого проспекта невысокого роста человек — это мой папа идет домой обедать. Я с радостью бросаюсь к нему, мы обнимаемся, и я тут же возвращаюсь к своим важным делам — к играм я всегда относился очень серьезно;
вечер, папа приходит с работы. Почему-то на ужин ему всегда подают красивый ароматный красный борщ. Он его крепко перчит, поворачивается к буфету — и буфет, и обеденный стол стоят в первой комнате, которая называлась столовой — достает графинчик, наливает полную граненую стопку водки и с удовольствием выпивает. Не больше, но и не меньше — так каждый день. Мама мне говорила, что никогда не видела папу пьяным, хотя выпить он мог много;
наш госпиталь в пути — двигаемся либо с запада на восток, либо в обратном направлении. Папа с медицинским персоналом проводит занятия по фармакологии (или фармакопии?). Безо всякой подготовки, в отсутствие каких либо учебников он по памяти называет десятки-сотни лекарств и их содержимое в процентах. Для меня это было удивительным. Кстати, я не помню случая, чтобы он практически мгновенно не разгадал бы какую-либо шараду, ребус и т. п.;
сентябрь 1942. После многих приключений, связанных с выходом из окружения (вернее, из полуокружения) через предгорья Чечни, не зная, где находятся мама и Инна, мы с папой оказываемся в Баку. Госпиталь должен переплыть через Каспий и развернуться где-то в Средней Азии. А я, решив, что наступило самое подходящее время реализовать свою детскую мечту — стать моряком, вопреки возражениям и уговорам отца, подаю документы в Бакинскую Военно-Морскую спецшколу. В один и тот же день должны были состояться два события: отплытие госпиталя и мой приход с вещами в спецшколу. Папа пошел меня провожать, в руках у меня только маленький коричневый чемоданчик. Мы подходим к воротам школы. Остановились. Я посмотрел папе в глаза и. — с размаху бросаю на землю свой чемоданчик. Мы отплываем в Среднюю Азию.