— Привет, Бред, — сказал он, и тут Бред его узнал.
Бред поздоровался, и Мерл сразу же заговорил:
— Прочёл в газете. Здорово, что вас подключили к этому фильму о Теннесси. Да ещё и с нашим вундеркиндом.
Бред, стоя там, на тротуаре, возразил:
— Да не так уж это здорово…
Но в эту минуту взгляд его упал на сведённую кисть, похожую на коготь, и руку, согнутую, словно она держит невидимого ребёнка, и Бред почувствовал, что это и правда здорово; душу его вдруг переполнила энергия, предвкушение новой полосы в жизни. Он почувствовал какое-то облегчение, справедливость возмездия: ведь скрючило руку Мерлу Брендовицу. Чью-то руку должно было скрючить, и вселенское правосудие решило, чтобы руку скрючило не ему, Бредуэллу Толливеру.
Потом он с испугом увидел, как Мерл Брендовиц, опираясь на костыль, правой рукой дотрагивается до левой.
— Маленькая неприятность, — сказал он. — Сам, дурак, виноват. Злоупотреблял. Но сейчас у нас всё налаживается. Зарабатываю деньги, репетирую богатеньких калифорнийских отпрысков, которые хотят попасть в Гарвард или Принстон. Вот пригодился и мой диплом с отличием.
Он улыбнулся. Улыбка была кривая, но другой и не могла быть. Лицо-то у него было перекошено.
Бред подумал: У нас? Он сказал: У нас?
— Да, — угадал его мысль собеседник. — Пруденс опять со мной. Янки легко не сдаются. Дай им только дорожку похуже да самую длинную дистанцию, вот тут-то они себя и окажут.
— Конечно, — выдавил из себя Бред.
— Что ж, рад был повидаться, — сказал Мерл. — И очень рад за вас. Схватите ещё одного «Оскара». Вперёд и выше! Блеск! Ad astra[41]. — Отпустив костыль, он протянул Бреду правую руку.
— Спасибо, — сказал Бред, пожимая её.
— Пруденс тоже радовалась.
— Вот это здорово! — воскликнул Бред, но никакого восторга не почувствовал; он представил себе, как вечером Мерл Брендовиц входит в свою нищую квартиру, ставит костыль, а Пруденс Брендовиц, урождённая Леверелл, которой дай только дорожку похуже в забеге на длинную дистанцию, ему улыбается. И от этого зрелища его сразу покинула и энергия и надежда на новую жизнь.
Уходя, Брендовиц сделал два шага, переставляя костыль, но остановился и, обернувшись, сказал:
— Только не думайте, что я над вами изгилялся. Я говорил искренне. Я правда рад.
Он улыбнулся, и эта полная всепрощения улыбка говорила, что он знает всё, даже насчёт Бредуэлла Толливера и Пруденс Брендовиц. Улыбка на сером, измождённом лице под седыми волосами была самая настоящая, как лунный свет, который озаряет развалины разбомблённого города, и Бредуэлл Толливер так и остался на тротуаре, вспоминая дотла разрушенный бомбами город в Испании, куда они вошли лунной ночью и где только камни белели в лунной тишине.
А теперь он стоял не на бульваре в Калифорнии и не тысячу лет назад на залитой луной улице разбомблённого испанского города, а в тюремной комнатушке в Фидлерсборо и смотрел, как худой человек в заплатанном, но чистом халате длинными, белыми, ловкими пальцами старательно, но без особой надобности передвигает кастрюльку с кипящей водой, только чтобы на него не смотреть.
Потом Калвин Фидлер повернул к нему спокойное лицо под шапкой седеющих волос и спросил ровным голосом:
— Почему ты не зашёл сюда месяц назад, когда… вы совершали осмотр нашего заведения?
— Не знаю… думал…
— Думал, что мне будет неприятно?
— Пожалуй, можно сказать и так.
Калвин засмеялся.
— Человек в моём положении уже перешагнул эту черту. Так же, как — помнишь, я тебе говорил — пережил свою смерть. В общем, вышел за пределы самого себя. Вроде пикника на другой стороне луны. Той стороне, которую другие люди даже не видят.
— Тебе надо было стать писателем, — сказал Бред.
Его собеседник взял кастрюльку, посмотрел в неё и, не поднимая глаз, сказал:
— Кем бы я ни должен был стать, теперь я понимаю, что мне всегда было ясно, кем я стану.
— Врачом? — сказал Бред. — Ну да, ты всегда так говорил, даже в детстве.
Человек в белом халате поднял глаза, но посмотрел не на него, а в окно, обвёл взглядом двор, раскалённый солнцем гравий, расцветающие канны.
— Как весело мы тогда с тобой жили, — сказал он. — В детстве.
— Ещё как… — сказал Бред, стараясь вспомнить.
— У нас был «конструктор». А ещё химический набор в маленькой комнате нашего дома за библиотекой. — Калвин Фидлер запнулся. — Наверное, моя оговорка неспроста, раз я сказал «нашего дома». Видно, я всегда считал его нашим домом, даже этого не сознавая.
— Что ж, люди до сих пор его так и зовут — дом Фидлеров. — Бред помолчал. — Кажется, я тоже о нём так думаю. Я все годы чувствовал себя там чужим.
Калвин, казалось, погрузился в прошлое.
— Помнишь ту комнату, — помолчав, продолжал он, — где ты держал всё, что нужно для набивки чучел? А ещё чучела птиц и животных, и ружья, и рыболовные снасти. И «конструктор». Знаешь… — Он задумался, потом продолжал: — Меня всегда восхищало, что ты любил пропадать в болотах с этими болотными жителями. Ты и меня несколько раз брал с собой, с этим, как его?
— Лупоглазым.
— Да, я был так этим тронут, чуть не до слёз. Но… — Он замолчал и снова занялся кастрюлей. — Ничего из этого не вышло. Оказалось, не умею найти с ним общий язык. И не только с ним. Они как-то не так на меня смотрели…
— Они смотрели на меня и видели, как с моих волос капает болотная тина, — ухмыльнулся Бред. — Вспомни, мой отец сам вылез из болота. А с твоих волос тина не капала, только и всего.
Калвин Фидлер посмотрел на него, словно только что обнаружил его присутствие.
— Послушай! — сказал он возбуждённо. — Может, я так упорно хотел быть доктором только потому, что не умел разговаривать с людьми и сам это понимал? Вообще со всякими людьми. Не умел найти к ним подход. Может, я чувствовал, что, если их вылечу, они будут мне благодарны и всё пойдёт по-другому…
— Чёрт возьми! — грубовато перебил его Бред, понимая, что грубость как корка покрывает что-то другое: злость, обиду на какой-то невысказанный, безотчётный упрёк. — У тебя же была куча друзей в школе! И в университете!
Калвин раздражённо помотал головой.
— Дело не в том, — сказал он, — тут совсем другое, тут…
— Тебя же все любили, — прервал его Бред.
Но Калвин Фидлер снова его не слушал.
— Смешно, что я хотел стать врачом. Ты же знаешь, с чем только врачам не приходится иметь дело и при этом нос ни от чего воротить нельзя. А я ведь боялся всего скользкого, слизистого, хлюпающего. Боялся тёмных, склизких водорослей в реке. Знаешь, бывало, я сижу в той комнате в твоём доме и смотрю, как ты обдираешь шкуру с животного или птицы так спокойно, естественно или потрошишь у них череп, — ты мне казался чуть ли не богом.
Он помолчал.
— Может, я думал, что если стану врачом, я смогу стать мужчиной.
Он отвернулся, выключил газ и взял щипцы из банки со спиртом.
— Сам не пойму, чего я так осторожничаю. Мог бы вкалывать морфий моему старому хрычу ржавым гвоздём от конской подковы вместо шприца — рак обскачет заражение крови. Он обскачет и чуму. А всё равно держу шприц в чистоте. Врачебные навыки.
Щипцами он переложил шприц в сосуд с бесцветной жидкостью и закрыл его.
— Да, — продолжал он, — говоря о навыках, привыкнуть можно ко всему. Видал бы ты, на что похож мой старый хрыч. Один футляр, набитый раком, а это малоприятно. Но я научился делать своё дело не моргнув. Хотя бы в этом я настоящий врач.
Бред не слушал его. У него перед глазами стояла та отгороженная стеклянной стеной комнатка за библиотекой.
— Послушай, — прервал он Калвина, и сердце у него вдруг заколотилось, — а ведь та комната — такая же, как была! Даже «конструктор» — что-то там недостроенное, кран или вроде — так и стоит! И чучела птиц, ну, они, конечно, здорово слиняли, но всё ещё висят. Точно так, как когда…
41
К звёздам (лат.).