Они миновали чащобу и теперь шли через молодой лес, протянувшийся вдоль вертлявой речки. На душе было спокойно и тихо. Дети больше не казались прозрачными до синевы. Весна возвращала надежду. И странники тянулись, стараясь за ночь преодолеть как можно большее расстояние.
Теперь уже смутно помнилась суровая зима, сугробы по колено и то, как Слада и Дивен уходили от погони. Даже сама Цитадель и диковинная Охотница казались сном. Однако до сих пор остался в памяти второй день, когда беглецы остановились на ночлег. Дивен срубил в дикой чаще шалашик, где они схоронились. Женщина надеялась отдохнуть, но муж не сразу позволил ей прикорнуть и забыться сном. Схватил за плечи и встряхнул:
— Зачем ты ушла? Как ты смогла им попасться?
Она виновато опустила глаза и сказала:
— У меня рассудок мутился. Я… отправилась к людям.
Он застонал, с ужасом понимая, какую глупость она совершила.
— Я же кормил вас… — глухо сказал он.
— Ребенок… — жена кивнула на сладко сопящего Радоша. — Ребенок забирал много сил, все не в жилу шло, а в него. Меня шатало. Я не могла вас всех задерживать. Там рядом оборотни были! — она говорила запальчиво, взахлеб. — Что если бы Охотники вышли на стаю? Нашу стаю? Ты без памяти лежал! Как бы мы отбились? Ты все отдал!
Дивен молчал. Она была права. Он и впрямь отдал все, но изнуренный долгим переходом, бессонными днями и ночами, сам свалился без памяти, а его крови, отданной стае, оказалось слишком мало. Дети подросли, им надобно было все больше, что уж говорить о взрослых, на которых лежали все тяготы пути…
— Слада… Ты должна была укусить меня, — сказал он. — Почему ты этого не сделала?
Она заплакала, прижимая к себе Радоша:
— Ты еле дышал! Если бы я тебя укусила, ты бы умер! И не говори обо мне, как о каком-то животном, как о скотине! Я никогда не смогу тебя укусить.
Мужчина разозлился.
— Слада, Встрешник тебя раздери, иногда приходится делать то, что не хочется! А если бы ты не сбежала? Если бы тебе не помогли? Я — маг, но даже я не смогу проникнуть в Цитадель и уж тем более выйти из нее! А если бы вы погибли, ты и он?!
Дивен кивнул на сына.
— Как бы я жил с этим? Об этом ты думала? Думала ты о том, что Сдевою пришлось, рискуя всеми нами, искать жертву? Он притащил в стаю человека, чтобы поднять меня! Слада…
Она расплакалась горько, безутешно.
— Я не думала… — говорила она сквозь судорожные всхлипывания. — Понимаешь ты, я не могла думать! Меня вело безумие! Я помню, как склонилась над тобой, а ты почти не дышал, помню, Ива высунулась из шалаша и что-то спросила, но у меня уже в голове шумело и сердце выпрыгивало. И эта ярость… Я боялась обезуметь! Что бы они стали делать, если бы мной овладело бешенство? Ты без памяти и… и я… почти тоже.
Они оба замолчали. Каждый понимаю правоту и… неправоту другого. Ребенок сонно заворочался, зачмокал. Слада торопливо освободила ворот рубахи, прикладывая малыша к груди.
— То, что ты рассказала, похоже на вымысел, — тихо сказал Дивен. — Вас отпустили, дали крови… Почему? Я не понимаю.
Женщина торопливо вытирала заплаканное лицо ладонью:
— Охотница, которая меня вывела, сказала, что она — моя сестра.
Мужчина вскинулся, пристально глядя в глаза жены.
— Сестра?
— Дивен… — Слада поудобнее перехватила младенца и робко произнесла: — Я знаю… мы все были людьми. Раньше. Почему мы ничего не помним? Я не знаю ее. Она… она страшная… Ты бы видел, какие мертвые у нее глаза… Как два пересохших колодца. Когда смотришь и понять не можешь, что там. В них даже на донышке души не видать. И она… отпустила нас. Ты бы видел, как она парня того приложила… Дивен, ее не убьют за то, что она сделала?
— Не знаю, — вздохнул он, о чем-то размышляя. — Я знаю лишь одно — нам нужно торопиться. Я не смогу прокормить стаю теперь, когда есть еще один ребенок. Моего Дара не хватит, я и так отдаю все до капли и, видишь, к чему это привело?
Женщина часто закивала.
— Спи. Завтра нам всю ночь идти. Спи, родная, — он ласково поцеловал ее в лоб.
Устраиваясь спать на пахнущих смолой еловых ветках, Слада все же успела увидеть, как задумчив сделался муж.
— Дивен…
— Что?
— Она назвала меня Зорянкой… Это было мое имя, до того, как…
— Да.
— А почему же?.. — она не договорила, понимая, что ему не нужно объяснять.
— Потому что я не знал твоего имени. И имен остальных тоже не знал. Если хочешь, буду звать тебя так.
— Нет, — она покачала головой. — Не надо. А свое имя? Его ты помнишь?
— Помню. Я все помню.
Она хотела спросить, как его звали, но отчего-то побоялась, потому что видела, как осунулось от воспоминаний лицо мужа. Дар, что жил в нем, позволял многое, но и ко многому принуждал. А Слада не была уверена — так ли это хорошо — помнить свою жизнь до того, как стал Ходящим?
Снова всплыли в памяти полные ненависти и гнева глаза Охотницы, назвавшей себя ее сестрой. И ее обещание — убить при следующей встрече. Вспомнились маги, которые пленили ее — одичавшую — возле деревни. Нет. Слада не хотела помнить свою прежнюю жизнь, потому что очень возможно, что тогда она ненавидела бы себя нынешнюю с такой же силой, с какой ненавидели ее эти люди.
А она не считала, что заслуживает ненависти. Ни она, ни ее муж. И никто из ее стаи. Потому что за всю свою долгую жизнь Слада ни разу не убила ни одного человека.
Тамир торопливо шел по темному коридору в покойницкую. Ночь обещала быть тихой. Донатос уже несколько дней как уехал из Цитадели. Наступившая весна обязывала креффа уходить искать новых выучей. Даже Клесх и тот не вернулся. Разогнав оборотней, отправил в крепость Фебра, а сам из Встрешниковых Хлябей тронулся в путь.
Одним словом, наставников в Цитадели осталось чуть да маленько. В основном старики. Им помогали несколько креффов, которые не ездили по городам и весям из-за ущербности: одноглазый Ихтор да Ольст, что несколько лет назад сломал ногу и с той поры не мог долго находиться в седле. Ну и, конечно, Нэд.
В отсутствие наставников послушание по обучению легло на старших выучеников, которых еще не распустили по сторожевым тройкам.
Крепость как-то затихла и все, кроме разве что первогодок, вздохнули свободнее. Без строгих креффов жилось вольготнее. Главное — не дурить. Старшие в основном занимались с самыми слабыми послушниками. Фебр, вон, постоянно таскал Лесану в чащу при Цитадели и гонял ее там до полного изумления. А вот Велеш к Тамиру не цеплялся — давал положенное наставление и не стоял мрачной тенью. Видать, помнил еще ранние годы своего ученичества.
И вот теперь Тамир, пользуясь тем, что никто не возлагает на него всевозможных оброков, спешил в покойницкую — сделать давно задуманное. Парень хотел поднять одного из усопших и попытаться поговорить с ним. Вдруг получится? Ну, а коли не выйдет ничего, так мертвому телу от этого хуже не будет. Любопытство же снедало… Конечно, можно было бы дождаться Донатоса и подступиться к нему с расспросами, но Тамир помнил, что крефф не видел навьих тогда, в деревне. Еще запишет выученика в дураки и проходу не даст своими издевками. Нет, уж лучше самому попытаться. Тем более, иной раз молодому колдуну и впрямь все случившееся казалось собственной выдумкой. Слишком уж невероятно это было.
— Куда прешь, лось сохатый, что бабку не видишь? Глаза-то протри бесстыжие! — откуда-то, едва не из-под ног выкатилась Нурлиса и погрозила выученику кулаком.
Парень отшатнулся, недоумевая, как сварливая карга сумела появиться столь внезапно. Будто из воздуха.
— Что молчишь, орясина? — подступала к нему старая.
— Прости, бабушка, — послушник попытался обойти «бабушку» по крутой дуге, но та с удивительной для ее кривых ног резвостью, преградила выученику путь.
— Какая я тебе бабушка, мордоворот. Бабкой тебе коза безрогая приходится! — уперла руки в бока сварливая хрычовка.
— Некогда мне с тобой брехаться, — терпеливо ответил молодой колдун, — дай пройти.