Исаев. А может, уехали?
Иванов. Может быть… А где я их отыщу — у нас страна-то, ты погляди, велика, как небо! Но я их найду — живых или мертвых…
Вдалеке видно зарево над электрической станцией — и зарево приближается навстречу мчащемуся поезду. Иванов садится, оборачивается к своим товарищам и вновь пристально глядит в окно.
Электростанция вблизи. Идет субботник — строительные работы по окончанию здания станции. Работает подъемник. Идет разгрузка стройматериалов с вагонеток на подъемник. Ольга, Степан, Марфа Никитишна, Софья Ивановна, еще двое-трое людей разгружают кирпич и доски с вагонеток, укладывают их в подъемник. Слышен долгий свисток паровоза. Ольга и Степан оборачиваются в сторону звука и глядят туда.
Огни паровоза приближаются издали.
Ольга, Степан и все другие глядят на приближающийся поезд. Купе вагона. В окно пристально глядит Иванов — и перед ним проходит картина строящейся, но уже работающей электростанции; перед ним проходит фронт работ, освещенный прожекторами, где трудятся сотни людей, — и на то место, где работают его жена, мать и сын, — но это место, как и вся электростанция, не столь близко от Иванова, чтобы можно было разглядеть и узнать каждого человека в отдельности, — видны только фигуры людей и лица, обращенные к поезду, с неразличимыми чертами.
Иванов встает у окна и вглядывается, следя за зрелищем, которое поезд уже миновал.
Место, где работают Ольга и другие. Степан глядит во след поезду.
Хвостовые огни быстро удаляющегося поезда. замирающий свисток паровоза.
Степан все глядит на ушедший поезд, потом неуверенно машет рукой на прощанье.
Купе вагона. Иванов глядит в оконное стекло назад — и машет в ответ рукой у стекла.
Моргунов. Кого ты там приветствуешь, Алексей Алексеевич? Кто ж тебя видит?
Иванов. Там человек был какой-то… Бросьте вы играть в эту чертову игру!
Моргунов. А что делать? О родных скучать? Ночь-то ведь долгая еще!
Иванов. делать что… делать есть что! Не знаю, что делать!
Иванов положил голову на столик под вагонным оконцем и умолк.
Моргунов. Опять, что ль, о семействе горюешь? (И сильно машет шашкой домино).
Иванов. Опять горюю.
Моргунов. В сердце жарко стало?
Иванов. Помалкивай!
Моргунов. Я молчу… А все любовь-стерва! (Хлопает шашкой).
Белоярцев. Она! (Хлопает шашкой).
Исаев. А то кто же! (Также усиленно бьет плашкой домино).
Иванов. А вы что — безо всего, без сердца и без памяти живете?
Моргунов. Без. Мы холостые негодяи.
Иванов, быстро склонившись, дует на сложенную фигуру игры, и плашки домино беспорядочно рассеиваются по вагонной лавке.
Комната семьи Ивановых. Поздний вечер. Босой Петрушка моет пол, окуная тряпку в ведро и растирая ей на полу. Настя сидит на табуретке, поджав под себя ноги, и смотрит в книгу, читая: «мо-мо-мо…».
Петрушка. Чего ты мокаешь? Ты буквы читай, буквы разные, а ты «мо» говоришь, одну букву!
Настя. А ты сам букв ни одной сам не знаешь!
Петрушка. Мне их знать некогда, а то бы я знал.
Входит Пашков с мешочком в руках.
Пашков. Пшено у меня осталось. Боюсь мыши съедят. Куда его положить?
Петрушка показывает, куда положить: за печку. Пашков кладет туда мешочек. затем он отходит к двери, садится там на лавку и робко сидит.
Петрушка. В гости пришел?
Пашков. Нет, я так.
Петрушка. Скоро мать придет, надо печку топить — ужин греть и чай кипятить.
Пашков. А ты растапливай печку-то!
Петрушка. А пол кто будет мыть?
Пашков. А я!
Пашков разувает сапоги.
Петрушка разводит огонь в очаге, а босой Пашков моет пол. Пашков, наклонившись над ведром, выжимает тряпку и кашляет. Во время кашля у него выскакивает изо рта искусственная челюсть и падает в ведро.
Петрушка враз сует руку в ведро и вытаскивает оттуда челюсть.
Пашков (шепелявя). Отдай, пожалуйста!
Петрушка рассматривает челюсть; Настя также рассматривает и трогает челюсть.
Настя. Что это?
Петрушка. Жевалка такая — сама жует.
Пашков (шепелявя). Ну, давай же, отдай мою жевалку…
Приходят с работы Ольга, Марфа Никитишна и Степан; все они устали после долгого труда.
Ольга берет из рук Петрушки челюсть Пашкова, обмывает ее из чайника над помойным ведром, затем подает Пашкову челюсть и чистое полотенце.
Пашков вытирает полотенцем челюсть, мгновенно глотает ее в рот, давится.
Петрушка и Настя с интересом наблюдают Пашкова. Петрушка глядит на рот Пашкова, а когда Пашков подавился, переводит взгляд куда-то вниз, под него.
Петрушка. А я думал, ты проглотил ее — и она выскочила из тебя!
Ольга. Обуйтесь, Семен Гаврилович, и оставайтесь ужинать с нами!
Пашков. А пол? Я полы сначала домою…
Ольга. Нет, что вы? Я сама…
Ольга быстро снимает с себя платок и ватник.
Ночь. Спит семейство Ивановых. за столом под занавешенной лампой сидят Ольга и Пашков. В глазах у Ольги стоят неподвижные слезы. Пашков внимательно глядит на Ольгу и слушает ее.
Ольга беззвучно шепчет устами.
Пашков вслушивается, приоткрыв рот.
Ольга. Он любил гулять со всеми детьми в свободное время; они уходили в поле, на луга, в траву и цветы… Он любил ложиться на пол и чтобы дети лазали по нем, ходили по нем ногами, садились на него и он возил их на четвереньках… Он любил, чтобы за обедом самый маленький сидел у него на коленях, а я сидела напротив, и он всегда глядел на меня и улыбался. И я понимала, что мы с ним и с детьми, что мы со всеми людьми живем на свете и лучше нам ничего не надо, лучше нет жизни и не бывает… Он любил кушать жареный картофель с подсолнечным маслом, лук, гречневую кашу и кисель клюквенный. Я всегда сама стряпала обед, он любил, чтобы кушанье готовили мои руки…
Пашков. А вас он сильно любил, Ольга Васильевна? Он говорил, как вас любит?
Ольга. Он не говорил, он любил. Он добрый был ко всем и сильный, другие были рядом с ним как маленькие, а он не понимал и считал всех важными и умными, он боялся, что я встречу кого-нибудь лучше его и уйду от него… Ах, какой он странный и простой, — если бы он узнал тогда всю тайну моего сердца, но я стеснялась ему говорить о своей любви, я молчала… Теперь бы я сказала!
Ольга улыбается, веселеет, воображение минувшего счастья проходит по ее лицу. Она встает.
Ольга (положив свои руки на невидимые плечи любимого человека, слегка танцует возле стола). Мы с ним часто танцевали, когда детей укладывали спать…
Пашков. А музыку кто играл — радио?
Ольга. Нет, мы без музыки, на что нам музыка!.. Мы слушали свое сердце.
В то время как повеселевшая Ольга танцует, глаза Пашкова наполняются неподвижными слезами. Он молча следит за Ольгой.
Ольга проводит рукой по волосам невидимого человека и целует его в невидимое лицо.
Пашков и Ольга по-прежнему сидят за столом, друг напротив друга.
Ольга. Что с вами?.. Вы о детях, о жене вспомнили? Вы сильно любили свою жену?
Пашков. Как мог, Ольга Васильевна… Как мог, так и любил.
Ольга. Расскажите мне о своей жене, а я о муже вам расскажу.
Пашков (после молчания). Моя жена была на вас похожа…
Пашков делает робкое движение рукой, лежащей на столе, в сторону Ольги. Ольга берет его руку и осторожно откладывает ее от себя.
Ольга. А мой муж на вас непохож.
Пашков подымается, он осторожно берет свою куртку, которой были укрыты ноги спящего Петрушки, и одевает шапку.
Ольга достала из стола ломоть хлеба, намазывает его слоем варенья или повидло, накрывает сверху другим ломтем и подает бутерброд, завернутый в бумагу, Пашкову. Пашков берет, печальный и восхищенный.
Затемнение.