Этот эпизод нашел отражение и в показаниях Светланы Тимаковой на следствии и в суде. Вот короткий отрывок.
«...На мой вопрос, а мы всегда были откровенны друг с другом, Светлана ответила примерно так: «Пока не буду иметь гарантий, в мужья не допущу». Меня тогда кольнуло это слово: «гарантий», мы долго обсуждали, о каких гарантиях она говорит. Я поняла Светлану примерно так: слова потеряли всякую цену, она хотела бы убедиться, что человеку, который намерен на ней жениться, нужна именно она, а не ее мама с положением, связями, не дом и все, что есть в этом доме. Мне кажется, это стало для нее каким-то «пунктиком»... История с машиной была ей нужна как экзамен: любит или темнит? Когда Борис перевел машину на ее имя, Светлана пояснила: «Какой дурак отдал бы машину, чтобы запудрить мозги?» Эта машина развеяла у нее все сомнения...»
Пока я читал дело и разыскивал нужных мне собеседников, Галина Ивановна времени зря не теряла: она решила использовать мой приезд для воспитательной работы в своем ПТУ. Так оказался я вдруг на ее «воспитательском часе», который вопреки своему названию длился не шестьдесят минут, а все двести сорок. И если бы гость не признался постыдно в усталости, — мог продлиться и больше.
Я очень давно не был на встречах с такой юной аудиторией, причем аудиторией почти исключительно женской. Передо мной сидели десятка четыре девчонок, предупрежденных Галиной Ивановной, зачем пожаловал товарищ писатель в их родной город. Кое-кто знал уже раньше историю Светланы Гороховой и успел рассказать о ней остальным. Так что разговор начался без раскачки, сразу по делу. Он удивил меня неожиданной откровенностью и прямотой.
Если в дни моей юности жарко спорили на бессмертную тему, может ли девочка первой признаться мальчику в любви, если позднее тот же вопрос задавался в слегка измененной редакции («Можно ли позволить себя поцеловать уже на первом свидании?»), — наша встреча началась с вопроса тоже прямолинейного, но отнюдь не столь же наивного: «Верно ли, что мы возвращаемся к эпохе матриархата?»
Нарочитая парадоксальность формулировки заставила меня улыбнуться, но задавшая вопрос девочка — с короткой стрижкой, в очень элегантном трикотажном костюме, который еще больше подчеркивал ее юность и стройность, — опередила мои возражения:
— Не в том смысле матриархат, как писал о нем Энгельс, а в смысле житейском. Я вот про что: сегодня женщина выбирает мужчину, а не наоборот («Не всегда!» — крикнул кто-то, девочка не обратила на этот возглас никакого внимания), и заботится о семье, и вообще берет на себя всю нагрузку. А мужчина принимает это как должное и с охотой подчиняется женской заботе. И даже не понимает, что тем самым просто перестает быть мужчиной. Вам ясно, что я имею в виду?
Мне, кажется, было ясно, но какая-то несовместимость школьной обстановки и юных лиц с горькой деловитостью всерьез поставленного вопроса мешала мне сразу настроиться на предложенную волну. Я спросил девочку, сколько ей лет, из какой она семьи и почему задала именно этот вопрос.
Оле Жучкиной только что минуло восемнадцать, мать работала в детском саду, отец — инженер. Эти уточнения мало что проясняли, но Оля пришла мне на помощь, сказав, что семьи Жучкиных и Гороховых живут по соседству и что вопрос ее имеет прямое отношение к делу Светланы.
Так оно, пожалуй, и было, потому что тема «доказательств», которые требует любовь, доказательств со стороны не женщины, а мужчины, выплыла снова, повернулась неожиданной гранью и дала пищу для размышлений.
Вот, если коротко, позиция Оли и нескольких ее наиболее активных подруг — позиция, которую, естественно, я излагаю не цитатно, а своими словами.
Все то, чего мужчина добивался когда-то от женщины, постепенно входя в ее жизнь, терпением, щедростью и упорством доказывая неподдельность своих чувств, теперь достигается без малейших усилий. Не только слова, но даже иные поступки потеряли всякую цену, потому что за ними, в сущности, ничего не стоит. Признаваться в любви считается не только старомодным, но и просто смешным: вроде бы ты не от мира сего. С луны упал, не иначе...
Но потребность в любви все равно остается, никуда от нее не деться. Очень хочется знать, что ты не просто «предмет». Не объект для балдежа. И не спутник «на вечер». Что человек ради тебя готов хоть чем-нибудь поступиться. Еще лучше — не чем-нибудь, а решительно всем. Но как доказать все это? По-современному, но с такой же проникновенностью, с какой некогда воспринимались клятвы и заверения, дежурства под окнами и букеты цветов?
Поднялась одна девочка — она приглянулась мне с самого начала прелестной своей миловидностью, — которой так шли чуть прищуренные и оттого придававшие лицу ее сосредоточенность и серьезность большие карие глаза. Когда она заговорила, первое впечатление подтвердилось.
— В литературе, — сказала она, — этой стороны жизни почему-то не касаются, или мне просто не попадались хорошие книги. Что-то сдвинулось в отношениях между людьми, а старые романы на вечные темы — о любви, я имею в виду, — не дают ответа на вопросы, которые нас волнуют. Я хочу сказать: мое поколение.
— Конкретней! — выкрикнул кто-то. Девочка метнула на меня вопрошающий взгляд, дождалась ободряющего кивка и продолжала:
— Опыт у меня, конечно, еще небольшой, но выводы кое-какие можно сделать. Я дружила с четырьмя... — внезапно остановившись, она подыскивала нужное слово.
— Ясно! — выкрикнул тот же голос, но теперь она возразила:
— Ничего тебе не ясно. Можно так сказать: один мальчик, один молодой человек и двое мужчин. Самостоятельных... Первый — на двенадцать лет старше. А второй даже на двадцать. (Почему-то я ждал «движения в зале»: удивленного вздоха, реплики или смешка. Не дождался...) Есть разница? Если один — мальчишка, а другой, как принято выражаться, годится в отцы? (Я не понял, к кому обращен был вопрос. Думаю — к себе же самой.) Никакой! Ну, просто никакой разницы. С первой же встречи только один интерес. — Вдруг она вскинула голову, с вызовом на меня посмотрела: — Совсем не тот, про который вы подумали. (Я тогда ничего не подумал: просто слушал и мотал потихоньку на ус.) Это не обсуждается, это подразумевается, раз он мне приглянулся и я ему тоже. Что дальше — вот в чем проблема. И в этом же весь интерес. Непонятно? Сейчас объясню. Что им светит со мной? Теперь понятно? Пускай не в семейной жизни, а просто так... Ну, вечер-другой — это ладно, побалдели и разошлись. А потом — продолжать или это будет напрасная трата времени? Кто папа? Кто мама? Связи какие? Перспективы, среда... Зачем я, когда есть десятки на выбор? Удовольствие то же, но зато с дополнительной пользой...
— Прибедняешься! — заметила Оля, но девчонка возразила с поразившим меня достоинством:
— Как раз наоборот. Эти четыре друга в конце концов научили меня уважать саму себя. И я всех отшила. И если кто-то начнет теперь клеиться — с чем пришел, с тем и ушел. Пока не докажет, что ему нужна не любая, а я, и только я.
— Долго придется ждать, — вздохнула Оля.
— Думаю, долго, — согласилась девчонка...
Все молчали, каждая думала о своем. То есть, если точнее, о том же самом, но к себе применительно, потому что (никто этого не скрывал) горький жизненный опыт — больший, меньший ли — был у всех: обиды, слезы, крушение надежд... Разговор грозил превратиться в обсуждение «случаев из жизни», но Оля снова взяла инициативу, напомнив о том, что меня, естественно, волновало больше всего.
— Горохову Светлану вы лично видели? — спросила она, почти уверенная, по-моему, в том, что я не видел. Так оно, кстати, и было. — Ведь это же...
— Красавица! — раздался иронический возглас.
— Прямо! Красавиц навалом, даже здесь — половина. — Засмеялась весело, неудержимо, ведя, наверно, в уме молниеносный подсчет. — А Светлана... Оторваться нельзя... Гордая! — кажется, она нашла искомое слово. — О такой каждый мужчина только может мечтать.