Но все предыдущие размышления Жана вели в этом направлении. Поэтому он унес бутылку в свою комнату, внимательно следя, чтобы никто его при этом не заметил, и там спрятал ее.
Затем послал одного из работников за доктором (теперь он уже сомневался в том, что молодой хозяин побежал в Беврон), велел коновалу Мешине ни на мгновение не отходить от бесчувственного герцога, и отправился на поиски господина Норберта.
Как он и предполагал, на дороге в Беврон маркиза никто не видел.
Жан свернул в лес и бегал по зарослям более двух часов, пока заметил на поляне одинокую человеческую фигуру, лежавшую ничком в траве.
Это был его молодой хозяин.
Инстинкт, при сильных душевных потрясениях заменяющий человеку волю, привел юношу после безрассудного побега на то самое место, где он обычно встречался с Дианой, туда, где он когда-то впервые почувствовал себя счастливым.
Жан нагнулся и тронул его за руку, думая, что маркиз без сознания.
Норберт с диким воплем вскочил на ноги, словно слуга коснулся его раскаленным железом. Юноше почудилось, что на него легла рука вершителя правосудия Божьего.
— Успокойтесь, господин мой: это я, Жан.
— Что тебе нужно?
— Я искал вас, чтобы уговорить вернуться в замок.
— Вернуться в замок?!
Норберт подался назад.
— Я умоляю вас сделать это немедленно.
— Хорошо… Но только не сейчас!
— Нет, хозяин. Ваше отсутствие в такую минуту будет непонятно. Начнутся лишние разговоры, поиски… Ваше место — у постели отца.
— Ни за что!… Нет!… Никогда!…
Не тратя больше слов, Жан взял молодого человека за руку и повел домой.
Норберт не оказывал ни малейшего сопротивления. Он шатался, как пьяный, и спотыкался о каждый камень. Только твердая рука слуги удерживала его от падений.
Верный Жан провел юношу через двор замка и по лестнице. Только у самой двери отцовской спальни Норберт неожиданно остановился и попробовал освободиться.
— Я не хочу… Не хочу… — повторял он, отбиваясь.
Жан крепко взял его за руку и раздельно, внятно проговорил:
— Вы пойдете туда и будете рядом с отцом, пока его судьба не решится. Только так вы сможете спасти честь вашего имени.
Норберт перестал упираться. Он вошел в распахнутую слугой дверь и медленным шагом осужденного, поднимающегося на эшафот, приблизился к ложу отца. Затем опустился на колени и заплакал, держась за похолодевшую руку герцога.
Стоявшие вокруг крестьяне де Шандоса громко вздыхали, слушая рыдания юноши.
Бледный, как будто в нем не осталось ни капли крови, дрожащий, словно в ознобе, Норберт, казалось, потерял рассудок.
На самом же деле он, дойдя до крайних пределов нервного напряжения, пришел в себя. К приезду доктора он овладел своими чувствами настолько, что выглядел уже просто опечаленным сыном.
Доктор одобрил действия коновала, долго осматривал больного и, наконец, обратился к молодому маркизу:
— Ваш отец погиб.
Норберт вздрогнул.
Присутствующие перекрестились.
— Возможно, — продолжал доктор, — мы спасем герцогу жизнь, но ничто уже не вернет ему разум. Простите, что говорю вам правду. Не оставляйте его одного. Мешине привезет лекарство, а я, ваша светлость, вернусь утром.
Доктор уехал. Крестьяне разошлись по домам.
Норберт остался наедине с живым трупом своего отца.
Юноша продолжительное время не двигался и ничего не говорил. Что происходило в его душе? Дай нам Бог никогда не узнать этого…
Вдруг он вскочил, выпучив от страха глаза и зажав рот рукой, чтобы не закричать: он вспомнил о бутылке. Если кто-нибудь из нее выпьет, то будет новая жертва — и все откроется!
Он осторожно, — так, чтобы не скрипнула ни одна половица, — спустился в столовую и тихо отворил дверь.
Бутылки на столе не было!
Лихорадочные поиски ни к чему не привели.
— Господи, прости меня и помилуй! — в отчаянии шептал преступник.
Дверь медленно отворилась — и неслышно вошел Жан со свечой в руке.
— Господин маркиз, не отходите от отца, — сказал он.
— Сейчас, сейчас… Одну минуту… Я скоро вернусь к нему, — бормотал юноша. Глаза его непрерывно блуждали по слабо освещенной комнате.
— Вы что-то ищете?
— Да… То есть, нет…
Слуга подошел к хозяину и шепнул ему на ухо:
— Вы ищете бутылку.
— С чего ты это взял?
— Не волнуйтесь, я ее спрятал. Завтра мы вместе уничтожим ее содержимое. После этого не останется никаких улик. Будьте благоразумны и примите спокойный вид. Главное — сохранить честь рода де Шандосов.
Норберт послушно вернулся наверх.
В спальне герцога был коновал Мешине. При входе хозяина он встал.
— Господин маркиз, доктор прислал лекарство. Я уже дал герцогу одну ложку, и, смотрите, ему становится лучше. — Лицо больного было уже не настолько опухшим, как раньше. Веки приоткрылись — и между ними виднелись тусклые глаза, как бы утонувшие в беловатой жидкости.
— Доктор велел давать лекарство по одной столовой ложке через каждые полчаса.
— Хорошо. Можешь идти спать, — сказал Норберт.
Ему тяжело было оставаться наедине с герцогом, но еще труднее было бы лицемерить перед посторонним.
Мешине ушел, благословляя в душе доброго господина.
Норберт снова сел около герцога.
Потекли бесконечные часы бессонной ночи.
Страшное лицо отца словно гипнотизировало преступника. Он боялся смотреть в безжизненные глаза герцога — и не мог отвести от них взгляд. Злодеяние опять и опять повторялось в его воспаленном воображении, как навязчивый кошмар.
Господи, как же он дошел до такой низости?
"Неужели вы верите, что Диана де Совенбург действительно любит вас? — прогремел в его ушах голос отца. — Как бы не так! Она точит зубы на наше богатство и непрочь получить титул герцогини! Но, слава Богу, я еще с вами и не допущу этого!"
Словно пелена упала с глаз юноши.
— Как я был слеп! — простонал он.
Почему он не замечал, что девушка сама бросается ему на шею? Где был его разум, когда она обольщала его хорошо рассчитанными приемами, совершенно не достойными честной женщины? Она же откровенно пользовалась его неопытностью, а он через розовые очки любви видел только ее прекрасную внешность!
Между нею и титулом герцогини стоял старый де Шандос. Значит, ей была выгодна его смерть…
Норберт вспомнил спектакль, разыгранный мадемуазель де Совенбург у Домана.
Теперь он понял все.
Девушка, которую он любил, благородством которой так восхищался, была сообщницей негодяя-ростовщика! Они старательно подогревали его ненависть к отцу, довели его до безумия, а затем ловко всучили яд, приготовленный для герцога.
Маркиз де Шандос оказался никчемной игрушкой в грязных руках…
На рассвете измученный юноша заснул.
В полдень его разбудил доктор и сказал:
— Я осмотрел вашего отца.
— И что же? — взволнованно спросил Норберт.
— Мы сможем спасти только тело.
Отцеубийца заплакал.
В тот же вечер герцог уже был в состоянии сесть на постели, бормотал какие-то бессмысленные слова и знаком дал понять, что голоден.
Он был спасен, если это можно назвать спасением. Он был жив, если это можно назвать жизнью…
Могучая воля, управлявшая телом этого вечного труженика, была парализована. Разум спал. Глаза потеряли блеск. Идиотское выражение лица герцога невозможно было видеть без содрогания.
И никакой надежды! Он обречен оставаться в таком состоянии до конца своих дней…
Теперь Норберт ненавидел Диану де Совенбург так же сильно, как прежде любил ее.
В тот самый час, когда он это понял, Жан доложил ему о посещении и соболезнованиях графа де Пимандура.
Норберт вспомнил о несостоявшейся свадьбе, на которой так настаивал герцог.
— Последняя воля отца будет исполнена, — сказал молодой маркиз. И, не теряя ни минуты, написал графу о своем согласии на брак с мадемуазель Мари де Пимандур.
Письмо отвез Жан.