Тревожные, требующие ответа глаза смотрели на мудрого учителя, и тот немного замешкался, не ожидая подобного вопроса. Взволнованная аудитория замерла, боясь проронить неосторожное дыхание.
— Возвышать чувствами — чистыми, искренними и горячими — не значит возвеличивать другого человека над собой, — наконец заговорил наставник, собравшись с мыслями. — По-настоящему любящий человек, любящий трепетно, преданно и нежно, никогда не поставит любимого над другими людьми, не будет возвеличивать его, потому что залогом счастливой любви всегда является равенство. Человек должен быть готов к самопожертвованию, но не к самоуничижению! Не любовное рабство, а наслаждение любовью вдвоем, слияние ваших чувств в единый и могучий поток, в котором ни одно из сердец не может биться в отдельности, нежная забота о любимом — вот как я представляю себе настоящую любовь. Любовь предполагает высочайшее уважение в возлюбленном человека, стремление к его (или ее) счастью, развитию и свободе. И только такая любовь имеет право называться божественной!
Наставник замолчал, оглядывая внимательным взором своих притихших учеников. Спросил:
— Вы, конечно же, бывали в древних храмах Кхаджурахо, где на стенах высечены сотни любовных сцен? Что вы чувствовали, когда смотрели на эти удивительные скульптуры?
В верхних рядах поднялась рука, просящая слова. Наставник одобрительно кивнул:
— Пожалуйста, Пуджа!
Немного волнуясь, со своего места поднялась смуглая черноглазая девушка.
— Не знаю, как другие, — сбивчиво заговорила она, — а я вначале испытала смятение. Никогда раньше со мной такого не было. Голограммы, несмотря на совершенство изображения, все же не передают той таинственной и немного пугающей атмосферы храма, когда из полутьмы возникают изображения людей, живших много тысячелетий назад… Только там я поняла, каким величайшим искусством считали древние искусство любви!
— Ты права, — согласился наставник. — Искусство физической любви в древней Индии считалось даром богов. Тот, кто овладевал им, мог доставить своему любимому поистине божественное наслаждение. Вглядитесь в лица этих мужчин и женщин, и вы увидите, какая одухотворенная, и чистая любовь озаряет их. Это действительно лица богов! Теперь и вы, благодаря опыту древних, овладеваете этим искусством.
— Значит, мы все-таки сравнялись с богами? — насмешливо спросил юноша из третьего ряда, явно желая скрыть за иронией свое волнение. — И наша Пуджа так же искусна в любви, как Нитамбини из Кама Сутры? И она ничем не хуже легендарных апсар?
Юноша покраснел от смущения.
— Ты напрасно иронизируешь, Тим, — спокойно сказал наставник. — Все вы — и юноши, и девушки — исполнили обряды Шораши-Пуджа, открывшие друг другу ваши тела. Эти древние тантрические обряды очищения красотой и любовью были для вас хорошим испытанием, и я рад, что там, в храме Вишванатха, вы не пали в темную пропасть низких чувств. Кроме того, вы занимались всеми шестью канонами Ватсъяяны, и, надеюсь, постигли Лаванья Иоджанам — четвертый канон «наделения красотой и очарованием»? Если это так, то теперь вы действительно боги, но боги земные, как и все люди Трудового Братства. Что же касается апсар с солнечной кровью, то они иногда становились возлюбленными смертных мужчин в знак высшей награды за их доблести, и это лишний раз доказывает, как ценили древние искусство любви и поклонялись ему. У тебя же, Тим, мне думается, слишком эротическое понимание образа женщины, и легендарных апсар ты путаешь с девадаси — любовных послушниц, у которых было несколько иное предназначение.
Юноша еще больше покраснел от слов наставника и сел на свое место под веселые возгласы своих товарищей. Общее веселье сняло ту напряженную тишину, которая царила в аудитории несколько минут назад. Повеселел даже сдержанный наставник.
— Ладно, ребята. На сегодня достаточно. О любви вы поговорите на уроке «Красоты и Гармонии Чувств». Я же не возьму на себя роль судить о столь трудном и изменчивом предмете.
Возбужденные воспитанники стали спускаться к кафедре, обступая своего наставника и засыпая его вопросами. Поднялась со своего места и Юли. Увлекаемая товарищами, она, стала спускаться вниз. В это время я еще шире открыл дверь, заглядывая в зал, и призывно помахал ей рукой, привлекая к себе ее внимание. Юли сразу же заметила меня. Лицо ее просияло радостью. Она помахала мне в ответ, делая знаки руками, прося меня подождать снаружи. Мне ничего не оставалось, как подчиниться ее требованию.
Я спустился в тень кленов, окаймлявших лужайку перед входом в главный учебный корпус, и уселся там, на небольшую пластиковую скамью, с таким расчетом, чтобы меня было хорошо видно всем выходящим из здания. Тишина и спокойствие окружающей природы так не походили на то, что творилось сейчас в этом гигантском детском «улье», полном наивных тревог, высоких надежд и радости каждодневных открытий. Но в этом-то и была вся прелесть детства, которое так быстро проходит!
Я рассеянно посмотрел на залитую солнцем площадку перед входом, и заметил, как от группы воспитанников второго цикла отделилась стройная фигурка Юли. На ней была короткая белоснежная юбка, и такой же топ, отороченный золотой каймой, оставлявший открытыми ее загорелый живот и плечи. Юли быстро огляделась по сторонам, заметила меня под кленами и, едва сдерживаясь, чтобы не побежать, торопливо зашагала в мою сторону. Я поднялся ей навстречу. Когда между нами оставалось всего несколько шагов, она все же не удержалась, и радостно бросилась мне на шею.
— Максим! Как же долго я тебя ждала!
Нежная мелодия ее голоса ласкала мне сердце. Я окунулся лицом в ее волосы, задохнувшись от их чудесного запаха. Подхватил ее на руки — легкую, словно пушинка — закружился с ней, растворяясь в ее ликующих сияющих глазах. Потом она слегка смутилась и попросила опустить ее на землю.
— Похоже, ты и впрямь решила «тщательно обдумывать свои поступки»? — шутливо спросил я.
Она быстро сообразила, что к чему, и радостно всплеснула руками.
— Так ты слышал выступление нашего тянь-ши? Правда, он очень умный человек?
— Как и все люди его профессии. Говорил он очень толково. Так что ты заруби его слова на своем чудесном маленьком носике! Не то наделаешь в будущем много непоправимых ошибок!
Я шутливо коснулся пальцем кончика ее носа.
— Да, ну тебя! Вредный ты какой, Максим! — с шутливой обидой воскликнула Юли и прищурилась. — Ты лучше ответь мне, почему так долго не навещал меня?
Она положила обе руки мне на плечи, хмуря брови, хотя в глазах ее прыгали озорные «чертики».
— Забыл меня? Совсем? Да? Ты же знаешь, что я не могу покидать школу накануне выпуска! Бессердечный!
— Прости меня! Прости, если сможешь!
Я шутливо припал на одно колено, прижимая ее ладонь к своему лицу.
— Нет тебе прощения, неверный! — с театральным пафосом воскликнула Юли и легонько оттолкнула меня. Я упал на траву и, раскинув руки, застонал:
— О! Жестокая! Я не вынесу этого!
Юли смотрела на мои дурачества, стараясь сохранять надменный вид, но вскоре не выдержала, и звонко рассмеялась.
— Ладно, мученик! Вставай! Я прощаю тебя.
Она озарила меня своей чудесной улыбкой, склоняясь ко мне, чтобы помочь встать. Я задержал ее руку, нежно гладя запястье.
— Прекрасная царица! Но хоть сегодня ты можешь покинуть чертоги своего дворца и уделить внимание мне, своему покорному рабу?
— Сегодня? — Юли выпрямилась, сияя глазами. — Ты угадал. Сегодня я вся твоя!.. Ой, Максим! Я так соскучилась по тебе! — Она повисла у меня на шее, крепко прижимаясь ко мне всем телом.
— И я сегодня весь твой!
Она слегка отстранилась.
— Правда? А разве тебе не нужно быть у себя на работе?
— Сегодня нет.
— Что-нибудь случилось?
Слабая тревога прозвучала в ее голосе. Живя в доме своего отца, она прекрасно знала о нашей неспокойной работе, и всегда безошибочно угадывала, когда случались какие-то происшествия. Словно, особый барометр, она чувствовала скрытые внутренние напряжения между людьми, поэтому обманывать ее было бесполезно.