Рутковскому верили все. Верили в его искренность, порядочность. Рутковского любили все. Просто становились пленниками его характера, поведения, отношения к людям. Наверное, то Божий дар в плюсе пережитого в "крестах". К нему ни у кого никогда не было претензий. Но ни профессионализм, ни большевитская твёрдость, ни биография мученика сталинского террора, ни слава всеобщего любимца не защитила его от мести Хрущёва. Рутковский страшно переживал, но ничего не делал, чтоб защититься. Хрущёва он не уважал и держался от него подальше. Но особые надежды на тот период возлагал. Всё просто объяснялось. Рутковский, как далёкий от политики человек надеялся, что с приходом к власти Хрущёва, политической оттепели и присмиревшего НКВД, весь бабий компромат на него прикажет долго жить. Но ни тут — то было. Его в полную силу использовали, когда нужно было прижать его в каком-то вопросе или удалить от столицы. Враз вспомнили фронтовой "матрац", развезли аморальное дело. Припомнили, прочтя длинные анонимки о том, что неуважительного говорил и думал Рутковский о Хрущёве там, под Киевом, игнорировал советы члена ЦК. Самовольничал там-то и там-то. Юлии было понятно кто этот материал подготовил. Лишь в одно плечо плакался муж. Интим и постель развязывает язык, располагает к откровенности. У Рутковского об авторстве, кажется, разбега тоже не было, по-видимому, догадался сразу. Тут семь пядей во лбу не надо. Юлия подумала: одно из двух — либо она не знает о ней правды, либо женщина действовала — не достался ты мне, так пожалеешь и получишь на всю катушку. Как бы Юлия хотела знать его эту "правду", но он молчал и был не столько зол, как подавлен. Самобичевание съедало его. Зная, что людям свойственно раздувать выше всякой меры возможные "выводы" и "наказания", являющиеся последствием критической ситуации, учитывая его характер, естественно, она волновалась. "Заест себя, сделав из мухи слона. Не о жизни же и смерти идёт речь. Переживём". Юлия не раз вспоминала Нину. Жаль, что их дороги разошлись. Они после войны остались с мужем в Берлине, потом плутали по разрушенной стране, а в 54 — ом их перевели в Прибалтику. А Костю гнули, к "неуважению" военного периода приплюсовали "неуважение" польского периода — два поднятых навстречу самолёту Хрущёва истребителя. Вкратце напомнили о неморальном его поведении на фронте, нарушении социалистических норм семьи, дружбу с Жуковым и последним пунктом всунули якобы роман с Серовой. Мол, народ просто так болтать не будет. Хрущёв, есть Хрущёв. Не исключено, что те слухи по чьему-то приказу и распускались, чтоб навешать хоть что-то на строптивого маршала. В общем, нашли причины отправить с глаз долой. Отставка. Что делать со временем, всегда занятый Рутковский не знал. Утром, как всегда чуть свет вставал, делал зарядку, умывался, брился, пил чай и вспоминал, что ему некуда и незачем идти. Юлия в это непростое время всегда была рядом. Но Малиновский приложил все силы, чтоб вытащить из опалы Рутковского. Он на Хрущёва имел большое влияние, тот ему доверял. Их пути много раз сходились на военных дорогах. К чести своей Малиновский сумел настоять на своём, и переубедить Никиту Сергеевича насчёт Рутковского. Таким образом у того не оставалось сил противостоять Малиновскому. Изгнание было не долгим. Рутковский занял прежнюю должность. Вроде всё уладилось и успокоилось. Зажили нормально. Юлия купалась в счастье. У них родился второй внук. Костю распирало от гордости. Всё свободное время от работы, охоты и рыбалки, он проводил с детьми. Она попробовала поговорить с ним о возобновлении помощи девочке, дочки Галины. Ребёнок же не виноват. Но всегда спокойный и рассудительный Костик на этот раз встал на дыбы. К "воробушку" он сказал на пушечный выстрел не подойдёт и ни о какой помощи больше, чтоб никогда не шло речи. "Проехали и забыли", — с грохотом его ладонь опустилась на стол. Такого она не ожидала. Но раз забыли, то проехали… Юлии пришлось отступить.
Прожив долгие годы в Сибири и в Польше опять же на даче, здесь тоже рвался за город, на просторы. Принимал все приглашения на охоту и рыбалку, причём без разницы — зимняя она или летняя. Рыбачил обычно на Учинском водохранилище. Юлия махнула рукой: разогнался, пусть тешится. Он посмеивался её уступке понимая как непросто ей далась она. Ведь при одном упоминании об охоте или рыбалке у неё делался такой надутый и несчастный вид, что он чувствовал себя виноватым. Компенсируя брал её с собой за грибами. При первой возможности выбираясь на природу. Он страстный грибник. Они брали корзины и день бродили по лесу, отдыхая душой. Правда не вытоптанных мест полчищами грибников оставалось всё меньше и меньше. Ему приходилось забираться в такие укромные уголки, где папоротник ещё не полёг под ногами искателей лесных даров и можно встретить белые грузди и волнушки. Он восторженно собирал рассказывая ей что-нибудь, а Юлия радуясь времени проведённому только вдвоём в таком тихом уголке, восторженно умилялась:
— Забраться бы в глушь и пожить годков хоть десять.
Жгли костёр, отгоняя комаров и обнимались посиживая рядышком на бревне. Чем не рай. Слово за слово и разговорились о любви, о том, как замечательно, что она бывает такой разной, так изменяется в течение жизни. Как яблоко, что вначале бывает цветком, потом зелёное, а затем наливается соком, вкусом, ароматом. Сначала в любви главенствуют тела и чувства, а потом появляется нежность и включается разум, начинаешь ценить поступки, слова. Они влюблено смотрели друг другу в глаза и целовались. Оранжевые искры взлетали в небо. Огонь потухал, а потом раз, столбом стрелял в небо. Красиво и тревожно. Эти два чувства сопровождают её хвостиком всю жизнь. Ветерок вырывал пламя из груди обугленных головней, швырял искры к облакам. Юлия поёжилась. Вспомнился пожар в тайге. Вот уж горело. Пламя затаптывали, а оно снова вырывается в другом месте. Она поднимает лицо к нему:
— Помнишь, как горело в тайге?
Он помнил. Помнит её согнувшуюся в три погибели под стопудовым рюкзаком… Помнит её носившуюся с кружкой воды среди разгорячённых боем с огнём бойцов. Он притягивает её к себе, сажает на колени и целует в щёку.
Она улыбается в своём счастье, а он думает о том, что плохо, если её память вздумает парить над "воробушком", тогда она не простит ему это никогда. Да она безумно любящая его дала на его ту жизнь согласие, но он не должен был, не имел права, пользоваться её добротой.
Иногда ностальгия брала его в оборот. Юля понимала, военные годы — это годы страшного нервного напряжения и зашкаливающего для человеческого организма рывка. Уловив в нём эти минуты она предлагала проехаться по местам боёв в Подмосковье. Костя обрадовался. Они прошли весь его путь. Он рассказывал она слушала и кивала. Показал ей всё, даже воронки от авиабомб гонявшегося за его машиной самолёта. Она заметила, как он взбодрился. Обнимая Юлию, он вёл её по своим фронтовым дорогам, приобщая в жизнь прошедшую вдалеке от неё и рассказывая, рассказывая.
— Смотри, вот здесь противник имел целью путём охвата и одновременно глубокого обхода флангов фронта, выйти нам в тыл и окружить. Тогда б дорога на Москву была свободной. Они бы заняли Москву.
— Да, я читала, Германское командование заявляло, мол, наступление на столицу большевиков продвинулось так далеко, что уже можно рассмотреть внутреннюю часть города Москвы через хороший бинокль.
— Опасность висела страшная. Слава богу, что этот хвастливый план окружения и взятия Москвы с треском провалился.
Юлия подняла на него глаза:
— Но помнится немцы жаловались на зиму и утверждали, что зима помешала им осуществить план занятия Москвы.
— Чушь. Во-первых, настоящей зимы ещё не было у нас морозы более 3–5 градусов не поднимались. Во-вторых, жалобы на зиму означают, что немцы не позаботились снабдить свою армию тёплым обмундированием, хотя они на весь мир прокричали, что они уже давно готовы к зимней компании. А не снабдили они свою армию зимним обмундированием потому, что надеялись кончить войну до наступления зимы.