— Какие же?

Бабёф ответил после некоторого раздумья:

— Я не хотел высказываться яснее. Но кое-что, видимо, всё же необходимо разъяснить — без этого не обойтись… Пойми, гражданин вселенной, что сейчас судьбы мира решаются во Франции. Наша Великая революция открыла новую эру в истории человечества. То, что готовимся сделать мы, завершит дело революции и даст всем людям труда благоденствие и подлинное счастье. Если мы победим, будет свободной и Италия. Но для этого сначала нужно добиться успеха на главном направлении и не распылять наши силы.

Он подошел к Буонарроти и обнял его за плечи. В голосе его вдруг появилась неожиданная мягкость.

— Я люблю и ценю тебя, Филипп. Люблю за твою чистую душу, ценю за твой ум, твою энергию, революционную стойкость. Ты, бесспорно, принадлежишь к числу тех, кто способен сделать многое и погибнуть, сражаясь за великое дело. Неужели же я соглашусь пожертвовать тобой в дни, когда решается судьба всего? Пожертвовать ради сомнительной авантюры? Нет, я не отдам тебя…

Буонарроти был потрясён. Никогда еще он не видел Бабёфа таким, никогда не ожидал, что он может быть таким.

— Ты ведь знаешь, — продолжал Бабёф, — что мы решили организовать Повстанческий комитет, или, говоря иначе, Тайную директорию. Сегодня твоё место там, только там, у кормила. Ты не можешь уклониться от своего долга, не верю, чтобы ты был в силах поступить иначе… Впрочем, — добавил он другим тоном, — что значит «верю — не верю»; если хочешь, поезжай в Италию. Никто из нас не будет чинить тебе здесь ни малейших препятствий…

…Поездка Буонарроти в Италию, к величайшему изумлению Саличетти, Бонапарта и Делакруа, так и не состоялась.

10 жерминаля IV года Республики Филипп Буонарроти вошёл в состав Тайной директории.

37

«Ничем не ограниченное равенство, максимальное счастье для всех, уверенность в том, что оно никогда не будет отнято, — таковы были блага, которые Тайная директория общественного спасения хотела обеспечить французскому народу; она хотела возобновить дело, которое было погублено 9 термидора, и по примеру жертв этого рокового дня дополнить революцию властей и авторитетов несравненно более справедливой революцией, конечным результатом которой явилось бы беспристрастное распределение собственности и просвещения.

Тайная директория намеревалась сокрушить узурпаторское правительство не при помощи горстки мятежников, взбунтовавшихся из корыстных побуждений или вследствие безрассудного фанатизма, — она не хотела прибегать ни к какой другой побудительной силе, кроме силы истины.

Ясное и всестороннее изложение прав народа и преступлений его угнетателей являлось единственным средством, при помощи которого Тайная директория намеревалась поднять против тирании массу парижан; в момент, когда негодование усилилось бы и стало всеобщим, она думала выступить и дать сигнал к восстанию».

38

Собирались по вечерам.

Начали с письменной Декларации, объявлявшей, что «они берут на себя инициативу всех мер, которые должны привести народ к новому завоеванию им своего суверенитета».

В совещаниях Тайной директории полагалось участвовать только её членам; никто другой к этим совещаниям не допускался — даже главные агенты не должны были знать имён руководителей заговора.

Хотя все семь «директоров» обладали абсолютно равными правами и не имели председателя, подлинным главой Тайной директории конечно же был Гракх Бабёф.

Автор Великого плана, инициатор и душа организации, создатель самого заговора, он лично составлял или, во всяком случае, редактировал почти все заявления, письма, инструкции. Его талант публициста, революционная энергия, изумительная работоспособность, полное бескорыстие, твёрдость убеждений, тяжёлые испытания, которые он с честью выдержал, — всё это делало его неоспоримым вождём Равных, их наставником и вдохновителем.

Бабёф, как правило, предлагал сам повестку дня очередного заседания Комитета.

Он же руководил и общей дискуссией.

39

«Народ — цель и средство Тайной директории».

Таков был тезис, принятый в самом начале деятельности Повстанческого комитета.

Бабёф, анализируя положение в стране, сумел показать, что санкюлоты охладели к революции, обманувшей их надежды. Если в эпоху якобинской диктатуры народу казалось, что он почти достиг вожделенной цели, что свобода и равенство уже не за горами, что всеобщее счастье вот-вот очутится в его руках, то контрреволюционный переворот 9 термидора, последовавшие за ним демагогия и подлый обман, белый террор, обесценение бумажных денег и царство голода отшатнули рядовых тружеников: видя, насколько слова не отвечают действительности, простые люди перестали их слушать и верить им. Этому содействовали и неудачи весны III года: кровопускания жерминаля и прериаля окончательно загнали рабочих в их предместья и отлучили от политической борьбы. Следовательно, прежде всего необходимо найти и сделать всеобщим достоянием нечто, способное вывести народ из летаргии, воодушевить и объединить его, снова превратить в действенную силу, способную сокрушить власть плутократов и вернуть обездоленным их права.

Иными словами, нужна общая программа, общий политический фундамент.

Таким фундаментом может стать только демократическая конституция 1793 года.

На это прямо указали первые собрания заговорщиков на квартире Амара, равно как и выступления многих ораторов общества Пантеона.

Об этом неоднократно заявлял и сам народ.

«Хлеба и конституции 1793 года!» — писали на своих знамёнах повстанцы жерминаля и прериаля.

— Хлеба и конституции 1793 года! — вторят им сегодня голодные парижане.

Подобное единодушие вполне объяснимо.

Пускай демократическая конституция не свободна oт ошибок; пусть многое в ней, в особенности то, что касается собственности необходимо переделать; и всё же в ней есть два основных момента, которые, делая её несравнимой с термидорианской стряпней 1795 года, остаются привлекательными в глазах подлинных революционеров и патриотов: она была принята всенародно, и народ получил право корректировать её, вносить в конституционный акт свои поправки.

— Общеизвестно, — подытожил Бабёф, — что 10 августа 1793 года на Марсовом поле собрались восемь тысяч посланцев первичных собраний, каждый из которых представлял шесть тысяч голосующих; в итоге за демократическую конституцию отдали свои голоса 4800 тысяч граждан. «Конституцию» же 1795 года одобрило всего девятьсот тысяч голосов, причем они были в значительной мера подтасованы. Спрашивается, куда же девались остальные 3900 тысяч избирателей? Либо их воля не была учтена, либо они не явились на собрание; в первом случае преступление авторов акта 1795 года очевидно, во втором — не менее очевидно равнодушие народа к голосованию. Во всяком случае, если преимущество отдаётся законопроекту, получившему большинство голосов, — а должно быть так, и только так, — то отсюда явствует, что подлинной французской конституцией может быть исключительно конституция 1793 года…

Цифры — вещь упрямая; против них, как и против фактов, бороться трудно. Мог ли биограф Бабёфа пройти мимо них, мог ли не привести их в своём сочинении?…

Но был один тонкий вопрос, связанный с конституцией 1793 года, который вызвал разногласия среди членов Тайной директории и который сейчас, тридцать лет спустя, будировать не очень хотелось.

Это был пресловутый женский вопрос.

40

Понятие «эмансипация женщины» в смысле уравнения политических и социальных прав полов появится только после революции 1830 года, а термин «феминизм» будет впервые употреблен лишь в 1837 году.

Тем не менее именно Великая французская революция конца XVIII века пробила первую брешь в вековом неравноправии женщины и сделала подругу санкюлота политическим оратором и активным борцом.

Уже поход 5–6 октября 1789 года на Версаль, проведённый энергией и силами жён и дочерей парижских бедняков, ярко продемонстрировал этот сдвиг. В дни борьбы Горы и Жиронды женщины сыграли также немалую роль в окончательном торжестве демократов-якобинцев. Именно тогда — в начале мая 1793 года — возникло Общество революционных республиканок, возглавленное бесстрашной Клер Лакомб, участницей восстания 10 августа, бравшей Тюильри с оружием в руках. Клер Лакомб и ее товарка Полина Леон в течение полугода руководили весьма голосистой и деятельной организацией, явившейся родоначальницей ряда женских обществ, возникших в разных районах страны, и соперничавшей в популярности с самим Якобинским клубом.