Я выглянул в окно. Невдалеке горел дом, над соседними крышами клубился дым — то розово-темный, то пепельно-серый, то внезапно прорезавшийся красными языками огня.
Я сбежал вниз. У машины взад-вперед взволнованно ходил Никифор. Увидя меня, он что-то хотел сказать, но так и не сказал.
— Никого… Все ушли, — проговорил я, открывая дверцу машины.
— Книги! — с удивлением произнес Никифор. Он перевел глаза с меня на стопку книг, которую я укладывал на сиденье, и добавил: — Эт-да-а!
Я так и не понял и до сих пор не знаю, счел ли он меня в эту минуту легкомысленным или одобрил мой поступок.
У выезда из города ждал Коротеев. В его машине сидели учительница с рюкзаком за спиной и отставший от части солдат.
Когда мы остановили на Можайском шоссе машины и в последний раз посмотрели на город, над Вязьмой, с ее южной части, клубился дым и прыгали языки пламени.
— Вот почему я не отдаю их переплетать, — поглаживая корешки лежавших отдельно книг, сказал писатель. — Они постоянно напоминают мне те страшные для Родины, но в то же время и титанические дни величия нашего народа.
ОТЦЫ И ДЕТИ
Рассказ
![Рассказы разных лет img_13.jpeg](https://litlife.club/books/168777/read/images/img_13.jpeg)
Эскадрон капитана Сомова заночевал в станице Степной. Маневры заканчивались, и завтра полк, пыля по степным дорогам, должен был вернуться в лагеря.
Когда солдаты поужинали, капитан, обойдя взводы, вернулся в хату, отведенную ему сельсоветом. Помывшись и переменив гимнастерку, он, устроившись по-домашнему, принялся за ужин.
— Товарищ капитан, может, перед едой попробуете чепурку родительского чихиря? — предложил хозяин, уже старый, с окладистой бородой казак. На нем был стянутый ремешком стеганый бешмет, надевавшийся, по-видимому, только по торжественным дням.
— Чего попробовать? — не понял Сомов.
— Винца нашего, станичного. Своей посадки и своего выделу, — сказал старик. — К ужину оно пользительно.
— Ежели немного — выпью, — согласился Сомов.
Хозяин налил себе и гостю.
— А что, отец, доходили до вас немцы? — продолжая есть, спросил капитан.
— Доходили! Они и дальше за Наур и Ишеры прошли… Ведь по этим местам всюду бои лютые шли, особенно когда наши их с-под Моздока погнали… Баталия была первый сорт, особенно грозная у нас под станицей, часов пять дралися… Красная Армия фашистам здесь чистый капкан сделала!
— А вы быстро, однако, привели в порядок станицу. По ней и не видать, что тут война была.
— Как невеста, белая станица стала, это верно, — с горделивым чувством сказал казак. — Еще лучше стала Степная, да и это еще не все. Вы вот в том году опять заверните к нам, то ли тогда еще будет… В прошлом году нам засуха помешала, суховей здесь лютовал, хлеба спалило, такая жарынь была, аж птицы — и те падали… ласточки в хатах жили… Дождя, ну вовсе не было… И то, сами видите, выжили, запахали, отсеялись, стройку сделали. Ну, а хлеба теперь, слава те господи, не прошлогодние… Видали за станицей, какие моря пшеничные волнами ходят?.. До самого Кизляра такие хлеба шумят… Ну и, правда, поработали, потрудились, и агрономы наши помогли. Урожай соберем на славу. Да выпейте еще… А может, яблок или алычи сушеной желаете?
За окном, в нависшем вечере, темнели густые станичные сады.
— Да, урожай, кажется, будет отличный, — сказал капитан, и перед его глазами прошло бескрайнее волнующееся море зеленой высокой пшеницы, которой он любовался в эти дни.
— А на хуторе вы не бывали? — подкладывая ему овечьего сыра, спросил старик.
— На каком хуторе?
— А вот тут, верст двенадцать отсюда, за Неволькой.
— За чем? — переспросил капитан.
— За каналом, Неволькой называется. Это в старые времена, меня еще и на свете не было, царская власть со стражей и полицией народ силком, неволей с хуторов да со станиц сгоняла канал этот рыть, ну так его с тех пор Неволькой и называют. А вы поезжайте туда, если время будет, там интересное для вас, военных, имеется.
— А что именно?
— А то, что на хуторе демобилизованные казаки наши со Степной, Советской и Надольной станиц свой, вроде как фронтовой, колхоз открыли… Там семейств не боле шестидесяти будет, а смотри, как с делами справляются, и порядок у них получше нашего будет.
— Действительно интересно, — сказал Сомов. — И что же, хорошо живут фронтовики?
— Хорошо. В полном согласии, без спору, и шуму никакого, а дело свое справляют здорово. А вы знаете, как они назвали свой колхоз? «Ключи Берлина» — вот как!
— Хорошее название, — одобрил капитан.
— Подходящее, — сказал старик, — и без обману… Из этих ребят, что там орудуют, больше сорока Берлин брали, у всех ордена-медали, как оденутся в праздник да приедут в станицу, так аж в глазах рябит от их наград… У одного Петра их девять, а есть там один казак, Василь Мокроусов, так у него грудь вся горит и светится. У нас каждый старается быть не хуже другого. Ну, а что будет — поглядим! Видали наши хлеба? Хорошие, ничего не скажешь, отличные хлеба, а у них раза в два лучше — колос густой и налив ядреный. Гущина такая, что пудов сто пятнадцать с гектара снимут… Снимут, обеспечено! — убедительно повторил казак. — А сорняков и в помине нету. Мы вон две прополки всей станицей делали, а нет-нет пырей да василек кой-где и найдется, а они не только поля, они все дороги очистили, весь прошлогодний будыль сожгли, все канавы перепахали… Ну и, конечно, чище и в горнице не будет…
— Почему же вы так не делаете? — спросил капитан.
— Там же фронтовики, народ сознательный… опять же дисциплина. Одна беда, уж больно они куражатся: мы, мол… да вас, мол, на буксир следует взять…
— Чего ж это они вас обижают?
— Не обижают, а вроде как хвастают, чтобы и мы под их линейку подтянулись. Ведь мы с ними соревнование устроили… на лучший урожай. Ну, они вот вроде как подстежку нам дают. Вы, мол, в хвосте плететесь, отстаете от нас… А где отставать? И наши зеленя, и наша пшеница веселые, а кое-где и не уступят ихней. Это все Петька посмеивается над нами да других подзуживает.
— Кто этот Петька? — спросил капитан.
— А сын мой, Петро Афанасьич Середа, председатель ихнего колхоза… А я председатель этого, «Заветы Ильича», вот мы и соревнуемся.
— Как… Середа? — откладывая в сторону вилку, сказал Сомов.
— А так, Середа — фамилия наша такая.
— Вы Середа? — спросил Сомов.
— Так точно! — ответил хозяин. — Панас Евстигнеич, а сын мой — Петро Афанасьич…
— Старшина второго эскадрона нашей кавалерийской дивизии! — закричал капитан.
— Так точно! — снова по-солдатски отчеканил хозяин. — Кавалер двух орденов Красного Знамени и Славы… Вы знаете моего Петра?
— Отец! Да как же не знать, когда мы с ним вместе всю войну прошли, в Румынии воевали… Ведь я же его командиром был, и он меня из воды, из реки Прута, вытащил, когда коня подо мной убили…
— Говорил он про это… рассказывал, а я думал хвастает, — с добродушной гордостью сказал старик. — Так вот оно как, оказывается, командиром вы ему будете…
— Больше! Другом, фронтовым братом! Орел был ваш сын, примером во всей дивизии…
— Дак он и тут не курицей ходит, — с нескрываемой гордостью сказал старик. — Он и тут на всю область знаменит. Про него в газетах пишут…
— Ну, теперь-то я его обязательно повидаю. Завтра же съезжу к нему на хутор.
— А чего ехать? Здесь увидитесь. Он утречком сюда приедет.
— Совещаться или в помощь вам?
— Н-нет… Яйца курицу не учат, — вдруг ворчливо сказал старик. — Мал еще отца учить, даром что старшина. Тут другая картина. Завтра у нас награждения — может, читали? — колхозникам за честный и беспорочный труд. Высшие власти из города приедут, награды вручать будут. Однако прощайте, пора ложиться.
Он прикрутил ночничок и пошел на свою половину. Спустя пять минут капитан уже лежал в постели, но, несмотря на усталость, заснуть не мог. Неожиданная встреча с отцом его фронтового друга воскресила прошлое. Он долго и неподвижно лежал, и перед ним проходили боевые годы Великой Отечественной войны — тысяча девятьсот сорок третий — сорок четвертый.