Я засмеялся и посмотрел в окно на унылые развалины, высившиеся в разных концах Шагарта.
— А какое отношение имеет исчезнувшая картина Вебера к этому делу?
— Не знаю. По-моему, никакого, хотя об этом вам следовало бы поговорить с фрау Вебер. Я лично, как искусствовед, изумлен, что вокруг талантливой, но и только талантливой, картины создан какой-то ажиотаж.
— Так зачем же фашисты похитили ее?
— Не понимаю. Мне кажется, она им не нужна, — сказал Насс.
Я с большим удовлетворением слушал его слова. Вывод, который я давно сделал сам, теперь подтверждался в беседе с этим умным и рассудительным человеком. Конечно, зачем нужна была фашистам эта, в конце концов, посредственная картина? Да будь она даже великим произведением искусства, принадлежи кисти Леонардо, Гойи или Тициана, никто не послал бы почти на верную смерть стольких видных людей из-за картины. Но тем не менее картина была украдена ими. Насс не знал всех подробностей дела, но ведь я-то знал, что за картиной дважды приходил некий Гецке, что была подделана подпись коменданта и что переводчица помогла украсть картину…
— Вы знали Вебера? — перебивая ход своих мыслей, спросил я.
— Нет. Только его работы. Знаю, что он был талантливый, независимый, но вместе с тем и неуравновешенный человек. Это был художник, которого интересовал не столько самый объект, сколько его внешние формы. Таким же он был и в жизни, и нас не удивило ни то, что его убили в гестапо, ни то, что он писал с натуры Геринга.
— Геринга?
— Да. Разве вы не заметили, что этот тучный, выхоленный вельможа, стоящий рядом с Фридрихом и Вольтером, — Геринг?
— То есть как Геринг? Восемнадцатый и двадцатый век? — ничего не понимая, сказал я.
Насс рассмеялся и развел руками.
— О-о, для нацистских господ подобные пустяки не имеют никакого значения. Дело в том, что худородный и мало кому известный капитан Геринг, сын незначительного колониального губернатора, сделав возле Гитлера свою умопомрачительную карьеру, не захотел остаться просто Герингом, и по его приказу ученые геральдисты не только состряпали ему стародворянское происхождение, но и нашли доказательства, что Геринги якобы некогда были владетельными баронами, о мощную руку которых еще во времена феодальных княжеств и рыцарских орденов опирались папы и короли. Доктор исторической геральдии и магистр германского права Фукс даже доказал, что Геринги по женской линии происходят от самого Генриха-Льва… Ну, после этого открытия остальным уже ничего, собственно, не стоило окружить Фридриха, Фридриха-Вильгельма и остальных германских императоров воображаемыми предками нашего Майера…
— Так, значит, вот для чего была написана эта картина!
— Да. И Макс Вебер, по-видимому прельстившись солидным гонораром, легко и очень быстро написал этот самый «Выезд Фридриха II из Сан-Суси». Но, человек смелый, острый на язык и неосторожный, он одновременно с этим зло издевался над Герингом и высмеивал его в своих шутках и остротах. Мало того, по рукам стали ходить остроумные карикатуры Вебера о первобытной обезьяне, от которой якобы и начали свой род Геринги. Немало издевался он и над страстью рейхсмаршала к орденам и лентам. Словом, летом тысяча девятьсот сорокового года художник был взят в гестапо, а его жена выслана сюда.
Так вот почему мне показалось таким знакомым это пухлое, выхоленное лицо с брезгливо опущенной губой. Ведь я сотни раз видел на карикатурах Ефимова, Моора, Кукрыниксов и Дени эти круглые, заплывшие жиром черты. Как же мне сразу не пришло это в голову?
— Как видите, господин подполковник, картина эта, судя уже по тому, что она находилась здесь, а не в замках Геринга, не представляла собой ценности, иначе она не висела бы в вашей приемной.
Это я понимал и сам, но тем не менее это еще ничего не объясняло.
— Где находятся дома Манштейна?
Насс снова заглянул в свой блокнот.
— Один — на Ксантинерштрассе, другой, снесенный английской бомбой, был около вокзала, третий — на улице Гинденбурга и четвертый, наполовину разбитый, — недалеко отсюда.
Он встал и, подойдя к окну, показал на стены разрушенного дома.
— Это там, где обнаженные этажи с портретами на стенах?
— Да.
— Не знаете ли, в каком из домов Манштейна останавливался Геринг?
— Как раз в этом. Он занимал весь второй этаж.
— Когда был разбит этот дом?
— В декабре тысяча девятьсот сорок четвертого года, — снова посмотрев в книжку, ответил Насс.
— А вы предусмотрительны! — засмеялся я.
— Что делать! Я искусствовед и привык к точным и ясным определениям, сейчас работаю начальником полиции, это уже само говорит за себя, к тому же тюрьма научила меня быть предусмотрительным и заранее знать, о чем со мной будут говорить. Она отшлифовала во мне искусствоведа.
— И долго вы сидели?
— В общей сложности четыре с половиной года.
— Не знаете ли вы, производились ли раскопки этого дома?
— Кажется, нет. У нас слишком мало рабочих рук, и бургомистрат еле справляется с расчисткой улиц, чтобы восстановить движение… Хотя, позвольте, — вдруг, что-то вспоминая, сказал Насс, — только день назад ко мне обратилась группа живущих в этом районе граждан с просьбой свалить и убрать нависшие над тротуаром разрушенные стены. Они даже выразили желание, если у нас сейчас нет такой возможности, самим сделать это.
— Чем мотивировали они столь похвальное желание?
— Тем, что их дети, играя и бегая внизу, подвергаются опасности. Родители боятся обвала.
— Вы не помните, кто именно приходил к вам с такой просьбой?
— Нет, но их фамилии записаны мной. Разрешите, я через час сообщу вам список.
— Вы понимаете меня с полуслова, дорогой Насс, но боюсь, что адреса и фамилии этих образцовых и чадолюбивых родителей ничего не скажут нам…
— Вы думаете?
— Я уверен в этом.
— Но, господин подполковник, ведь они же явятся ко мне за разрешением.
— Те, кто явятся, будут наивными, ничего не подозревающими немцами, и они начнут работать, но за их спиной будут те, которых беспокоят не дети, играющие на асфальте, а нечто другое. Прошу вас задержать выдачу разрешения на день-два, пока я не извещу вас. Само собой разумеется, никто не должен догадаться об этом. Вечером, около шести часов, зайдите ко мне и принесите список.
— Будет исполнено.
— И последнее, что вы сделали с домом номер тридцать шесть на Гогенлоэштрассе?
— Уже повел наблюдение за ним.
— Благодарю вас. Пока это все, что нужно. До вечера, товарищ Насс!
— А теперь, товарищ подполковник, один вопрос. Американец изолирован?
— Да. Выслан отсюда.
— Очень хорошо. Одним меньше.
Я остался один. Было тихо. Через открытое окно слабо доносились голоса. Я закрыл окно, запер дверь и пошел в госпиталь к переводчице.
Побледневшая, в строгом больничном халате, с выбивающимися из-под косынки волосами, она показалась мне еще привлекательнее, чем раньше.
— Я так рада, что вы пришли. Мне уже казалось, что вы меня позабыли, — сказала она.
— Ну как ваше самочувствие? — совсем по-докторски спросил я.
— Хорошо. У меня был сильный ушиб головы и, конечно, немалый испуг, — улыбнулась она. — Но сейчас все кончилось, и завтра я возвращаюсь к работе.
— Что так быстро? Здесь скучно?
— Нет, вовсе не скучно. Меня навещают и знакомые, и друзья. Просто пора выходить отсюда.
Мы прошлись по аллее густого, довольно запущенного сада и, подойдя к одинокой скамейке, сели на нее.
— Теперь я к вашим услугам, господин подполковник. Вы хотели поговорить со мной о моем муже, обо мне и о картине.
— Не надо, Эльфрида Яновна, я все уже знаю, и комендант, и товарищ Насс полностью информировали меня. Мне только нужно уточнить несколько не ясных для меня деталей дела.
— Пожалуйста!
— Откуда вы знаете Циммермана?
— По Риге. Он учился в немецкой школе, а я в гимназии святой Луизы. Мы встречались и даже танцевали на гимназических балах. Затем я потеряла его из виду, и, когда мой муж начал писать эту картину, я, бывая с ним на вилле Геринга возле Потсдама, встречала там Циммермана, уже ставшего доктором права и важным господином.