— Все, товарищ гвардии полковник! — сказал Виктор.
— Ну а сейчас ужинайте и до трех тридцати спать!
В пять утра, еще было темно, батальон Талащенко начал поротно выдвигаться на исходные позиции к Арсеналу.
Над южной частью Вены стелился желтый свет ракет. Роты старались идти молча и быстро, прижимаясь к теневой стороне улиц. По Виднер-Гюртель, которую до сих пор обстреливал противник, обошли широкую привокзальную площадь с вывернутыми из земли, криво торчащими вверх трамвайными рельсами, броском по отделениям вырвались на Ландштрассе. Слева остались аккуратно подстриженные деревья Бельведера. Швейцергартен темным и таинственным, как ночное кладбище, массивом лежал теперь с правой стороны за рваной решеткой ограды.
Костлявые ветки деревьев, кое-где уже с мелкими, только распустившимися листочками, изредка похрустывали над головами солдат, закрывая черно-розовое с желтыми отсветами небо. Ближе к Арсеналу, вдоль железнодорожной ветки, проходящей через Швейцегартен и соединяющей Восточный вокзал с Северным в Пратере, рвались мины, и иногда там же, за стволами деревьев и темными округлыми валами стриженого кустарника, были видны стремительные, полого изгибающиеся трассы пулеметных очередей. От них исходило розовое пульсирующее сияние.
В центре сада, на круглой площадке, от которой в три стороны — на Ландштрассе, к Восточному вокзалу и к Арсеналу расходились широкие, обсаженные старыми деревьями аллеи, роты встречал Лазарев, в распахнутом ватнике, в сбившейся на затылок каске. Он указал первой ее место, поболтал немного с Махоркиным и пошел к командиру батальона. Его наблюдательный пункт находился на втором этаже маленького здания железнодорожной станции, почти в самом восточном углу Швейцергартена.
Стало светать. Зарева над городом побледнели, осветительных ракет было меньше, на юго-востоке, загораживая собой первую, сине-серую полосу рассвета, начал смутно вырисовываться за деревьями угрюмый, чем-то напоминающий средневековые рыцарские замки главный вход Арсенала.
— Добре, — кивнул командир батальона Лазареву. — Отдыхай пока.
Он взял бинокль и прилег к пролому в стене около окна, чтобы получше разглядеть ворота Арсенала. Вечером на рекогносцировке из-за обстрела и немецкой контратаки ему почти ничего не удалось увидеть.
Очертания высоких арсенальных стен и пятиэтажной башни над воротами стали ясней и четче. В бинокль можно было хорошо разглядеть колонны и портики боковых, с зубчатыми верхами, башенок, украшенных на последнем, четвертом этаже скульптурами средневековых воинов. В середине между боковыми башнями, тоже на уровне четвертого этажа, в. глубокой полукруглой нише величественно безмолвствовала белая фигура женщины в тунике, по-видимому, какой-то древнегерманской богини. Верхнюю часть центральной башни венчала легкая колоннада, словно перенесенная сюда из палаццо венецианских дожей. Она опиралась на мощный крепкой кладки постамент с узкими и высокими, обложенными белым кирпичом щелями бойниц. К широким воротам с полукруглой аркой, над которой на длинном белом прямоугольнике чернела огромными буквами надпись «ARSENAL», вела прямая, выложенная брусчаткой дорога.
Но очарование старинной каменной красоты мгновенно исчезло, когда с правой башни через невидимую амбразуру, глухо стрекоча, потекла вдруг розовая трассирующая пулеметная очередь. Она скрестилась с другой очередью. Теперь стреляли уже с левой угловой башни, вдоль улицы, почти параллельно стене. На эту очередь ответили станковые пулеметы батальона. Внутри Арсенала начали рваться тяжелые снаряды гаубичного полка. Сине-золотой прохладный свет утренних сумерек всколыхнулся багровыми всплесками разрывов...
Талащенко вернул Лазареву бинокль, взглянул на часы, Минуту назад началась артиллерийская подготовка.
— Этот Арсенал, товарищ гвардии младший лейтенант, видать, почище будапештского Геллерта будет, — пробормотал Бухалов, высовываясь из неглубокого одиночного окопчика, который он вырыл для себя под буро-зеленым, округло подстриженным кустиком.
— Точно! Попотеть придется.
— А кому, может, и не придется. Мы ж перед ним как голенькие! Полбатальона, гад, на камнях тут положит. Во-он с той стены, Пулеметы у него там.
— Артиллеристы раздолбают. И танки должны подойти.
— Это конечно! А главные шишки все равно царице полей. — Бухалов зло усмехнулся. — На бога войны, как говорится, надейся, но и сама, матушка-пехтура, не плошай... Мина!
Вверху засвистело, и метрах в тридцати от них, ударившись о густые, тесно переплетенные ветки дерева, не долетев до земли, разорвалась мина.
Авдошин, уткнувшийся при разрыве головой в песок дорожки, приподнялся и огляделся. От ворот Арсенала и опять с левой угловой башни ударили пулеметы. Чаще стали разрывы мин. В тылу батальона заговорила артиллерия. Внутри Арсенала, сгоняемые ветром в сторону Дуная, медленно поднимались густые черно-рыжие клубы дыма.
Подполз Рафаэль. Каска у него съехала набок, лицо было красное и потное, как после бани. Он юркнул под кустик неподалеку от командира взвода и, повернувшись на бок, стал ощупывать висевшие на ремне светло-зеленые цилиндрики ручных гранат.
За спиной Авдошина тяжко и отрывисто ахнуло, над головой упруго, с шелестом прошла волна горячего воздуха. Он оглянулся. Под деревьями, сойдя с аллеи, стояла «тридцатьчетверка». Ствол ее орудия угрожающе поднимался, нацеливаясь на главные ворота Арсенала. И вдруг ствол замер. Авдошин зажмурился. Опять ахнуло, и опять качнула воздух упругая горячая невидимая волна.
Танк лязгнул гусеницами, подмял под себя ограду и, покачнувшись, стал наискось подниматься на отлогую насыпь железнодорожного полотна.
— Ракета! — крикнул Рафаэль, показывая глазами направо.
Оставляя чуть заметный дымный след, красный шарик ракеты взвился над гущей деревьев, на какое-то мгновение недвижно завис в воздухе и начал медленно падать вниз.
Авдошин поднялся и, не оглянувшись, встал ли взвод, побежал по широкому рубчатому следу «тридцатьчетверки» к железной дороге. Справа и слева от него, встряхиваясь, вскидывая автоматы, перепрыгивая через воронки, напролом продираясь сквозь кустики, бежали солдаты его взвода. Некоторые в одних гимнастерках и пилотках, некоторые в ватниках, некоторые — в шинелях и в касках. Редкой, разрозненной цепью, падая и поднимаясь, они продвигались к железнодорожному полотну, стараясь как можно быстрее пересечь и его, и тянувшуюся параллельно ему неширокую, вымощенную булыжником улицу, пока немцы не опомнились и не открыли огонь. Под стенами Арсенала было сейчас безопасней.
Артиллерия, поддерживавшая атаку двух батальонов бригады, перенесла огонь в глубину немецких укреплений. Только противотанковые орудия продолжали звонко и отрывисто бить по огневым точкам противника.
Авдошин оглянулся. Взвод подтягивался. Кое-кто уже перебрался на противоположную сторону улицы. Солдаты стреляли по воротам, по окнам массивных арсенальных зданий и наружных пристроек.
Немцы отвечали беспрерывным пулеметным огнем. Трассы метались по железнодорожному полотну, искрились, дробя округлый шлифованный булыжник мостовой. Несколько солдат из взвода остались неподвижно лежать на камнях, не успев добежать до тротуара. Слева, на фланге батальона, слышались разрывы мин.
Шедшая впереди «тридцатьчетверка» дышала жаром, запахом отработанного горючего и разогретой стали. На ее броне, постреливая перед собой, лежали два автоматчика. Справа от Авдошина, стараясь быть ближе к танку, вскидывал свои длинные ноги Бухалов. Он, как рыба, разевал рот и все время что-то кричал. Потом Авдошин на мгновение увидел длинного, часто-часто перебирающего ногами Кочуев-большого и рядом с ним Кочуева-маленького. Большой вдруг остановился, перебросил автомат из правой руки в левую и, широко замахнувшись, швырнул куда-то перед собой гранату.
«Тридцатьчетверка» прибавила газу. Из ее выхлопных труб выстрельнул синий, удушливо-теплый дымок. Под сталью гусениц сверкнули на булыжнике мостовой искры. В воротах Арсенала (до них было на глаз чуть больше сотни метров) появилась немецкая противотанковая пушка и суетящийся около нее расчет.