—
Слышал-слышал. Молодой такой, красивый синьор. Сейчас поехал к Измаил-бею. Вы хотите, чтобы хан попросил его о покровительстве вашему послу? Об этом можно потолковать.
Матрёна ввела караимов. Мариам с детьми кинулась к ногам старика, обнимая и целуя его мягкие сапожки. Рэб Нафтали торопливо заговорил с ним по-своему.
«Умён старый Иосип! — с уважением подумал синьор Алес- сандро. — Его не обманешь. Жаль, я не понимаю их тарабарского языка».
Потом синьор и старый караим долго и яростно торговались. Не из-за денег. Ту минимальную цену, которую получит Дель Пино, оба знали заранее. Просто азартная торговля была для обоих стариков удовольствием. Иосип бен
Моше
увёл своих караимов.
«В этот раз дёшево отдал. Похоже, старый Нафтали в каком-то родстве с Иосипом. И он заплатил бы настоящую цену, — думал синьор
Алессандро. — Не беда. Заработаю на Гвидо Спинола».
***
В воскресенье после обедни в доме столяра Прокофия Фомича собралась головка1 Русского братства: хозяин, Матрёна, сапожник Иван Евстигнеич и дьякон Ондрей.
Хозяин больше тридцати лет жил в Кафе. Мальчишку Прошку купил на невольничьем рынке мастер Стефанос. Оказался в пареньке редкий талант к дереву, особо к резьбе. Скоро стал Прокофий подручным, женился на дочери мастера и после его смерти сам стал мастером. Сундучки Прокофия Фомича с секретными запорами славились по всему Чёрному морю.
Примерно тот же путь прошёл и Иван Евстигнеич. В Кафе русских рабов много. Было и два-три десятка свободных. А в мастера вышли только двое. Русские жили каждый сам по себе. Молиться ходили в греческие церкви. Да греческий мало кто знал. Но попал в Кафу отец Иларион.
В 1485-м, среди полоняников, которых пригнали из разграбленного татарами Киева, увидела Матрёна худого старика в изорванной рясе. Старик был плох. Лежал не поднимая головы, дышал трудно, с хрипом. Матрёна послала сына к доктору. Рэб Арон лечил всех рабов в доме Дель Пино. За это хозяин давал ему скидку при выкупе рабов- евреев.
Доктор осмотрел старика, поохал:
— Плох. Грудь застудил. Я пришлю микстуру. Укутай ему грудь тёплым платком и пить давай побольше. Лучше — горячее молоко.
Добыла Матрёна козьего молока да десять дён выхаживала больного. Выходила. Отец Иларион был в Киево-Печерской лавре иеромонахом. В Афонском монастыре жил шесть лет. Истинный пастырь!
И тогда пошла Матрёна к Прокофию Фомичу. Знала она мастера хорошо, Ондрей в то время состоял у него учеником:
—
До каких пор мы будем в Кафе без русского попа пропадать! — сказала она. — Отец Евлогий в Константино-Еленинской церкви неплохой мужик. Да по-русски ни бельмеса. Ему со своими греками хлопот хватает. Собраться всем вместе, да выкупить отца Илариона! Будет свой поп. А я синьора Алессандро умолю, он дорого не возьмёт.
Умолила Матрёна хозяина, и отпустил тот на волю старого монаха за сундучок кипарисового дерева с секретными запорами работы Прокофия Фомича. Отец Евлогий разрешил ему служить в Констан- тино-Еленинской церкви. Так снова появился в Кафе русский приход.2
Отец Иларион и собрал прихожан в Русское братство. Со своими-то полегче. Помогали больным, убогим. Когда и выкупить кое- кого из рабов удавалось. Прошло время, приметил отец Иларион Онд- рюшу. Парень грамотный, церковные службы с издетства знает. И предложил выучить его на дьякона. Матрёна, конечно, обрадовалась. Выкупили и его. А ещё через год в Успенском монастыре владыка посвятил его в дьяконы. К тому времени женили Ондрея на
Марусе,
младшей дочери Прокофия Фомича. Дьякон должен быть женат.
Беда, помер отец Иларион в прошлом году. Конечно, Ондрей старался. Да молод он был больно. И, главное, дьякон — не поп. А тут и его усылали так далеко! Опять прихожане сиротами оставались.
—
Вот что, Ондрей, — сказал, ероша седую бородку, Прокофий Фомич. — С Богом не борись, с сильным не судись. Повелели ехать — езжай. Но ты и о нас думай. Будешь в Москве, поклонись преосвященному Прохору, епископу Сарайско-Подонскому. Говорят, он под Москвой в сельце Крутицком живёт. Мы к его епархии принадлежим. Его предшественник, епископ Вассиан, нам образ Богоматери пожаловал. Ты, Ондрюша, не робей. Ударь челом Владыке за нашу общину. Скажи, пропадают тут в Кафе русские люди без своего батюшки. Может, смилуется да пришлёт попа. А мы бы его всем обеспечили. Чать не чужие мы для Москвы. И вот еще, сухая ложка рот дерёт. У меня от отца Ила- риона две греческие книги остались. Он их с Афона принёс да на страшном пути от Киева до Кафы не бросил. Дорожил. Нам они ни к чему. А для епископа им, быть может, и цены нет. Ты их с собой возьми. Береги. А как будешь просить за нас, ими Владыке и поклонишься. Просьба-то подоходчивее будет.
—
Хитёр ты, Фомич! — восхитился Иван Евстигнеич. — Ладно удумал!
—
Знаю я
эти
книги,
— сказал
Ондрей.
— Отец Иларион сии творения святых отцов Василия Великого и Исаака Сирина мечтал на русский перевести. Да не успел. Он и меня к сей работе хотел приспособить, да не постиг я греческий настолько, чтоб такие премудрые книги толмачить.
***
Конюшни Дель Пино размещались за городом. Два дня Васька Ворон с Ондреем и синьором Балтазаро отбирал коней, сбрую, сёдла и вьюки для товаров. Придирчиво проверял каждую пряжку, каждый ремешок. Лопнет в дороге — беда.
С «Санта Катарины» привезли товары: генуэзские шелка и бархат, миланские клинки, золотые и серебряные изделия. Господа разбирали, что везти в Москву, что купит синьор Дель Пино. Платил он щедро. Знал, что богатые татары заплатят вдвое.
Ондрей расспрашивал синьора Балтазаро об опасной дороге.
—
Степь коварна. Не дай Бог отбиться от каравана. Но пока ты под охраной Измаил-бея, можешь спать спокойно. Он осторожен и знает до Оки каждый кустик. Вот в Москве смотри в оба. Там труднее. Да ты ведь и сам московит. Тебе легче.
К назначенному сроку караван — пять верховых, двенадцать вьючных да две запасных лошади — был готов.
Матрёна обняла сына на прощанье:
—
Страшно мне, сынок. Бог знает, что ждёт тебя в дороге, а уж в Москве особо. Сердце болит, — матушка, сняла с шеи образок Николы Угодника, перекрестила им сына. — Батюшка благословил меня им, когда выдавал замуж. Баяла мать, что образок непростой. Может, он и убережёт тебя от беды. И ещё возьми, в Москве без денег плохо. Ну, с Богом... — Матрёна сунула сыну за пазуху небольшую
калиту
с аспрами
и сомами, серебряными монетами Кафы.
* * *
В Кырк-ор3 отправились вместе с купеческим караваном. Синьора Алессандро в Кафе почитали. Поэтому и к Гвидо Спинола отнеслись сдержанно — конкурент всё-таки! —но благожелательно. Головы купеческих караванов, Армен Алачьян и Коста Ставраки, рассказывали ему о московских порядках, о ценах. Армен немного говорил по-итальянски, а в разговорах с Костой приходилось толмачить Ондрею. Московиты, Ванька да Митька, латынщика и еретика сторонились: «от греха подале».
К вечеру на второй день подошли к караимской деревушке у подножья Кырк-ор. Тут и остановились. Сотня полунагих рабов копала рвы и укладывала фундамент большого здания.
—
Новый дворец для Менгли-Гирея строят братья Иоаниди, — сказал Коста. — Храбрым стал крымский хан. Сеид-Ахмеда, хана Золотой Орды, не боится. Решил тут Город-сад4 построить. А главных-то его врагов, старших братьев Нордоулата и Айдара, Великий князь Иван держит где-то под Вологдой. Не пускает в Крым.
Кырк-ор
С утра синьор Гвидо поехал в крепость. Горная дорога круто шла вверх. Над скалами поднимались каменные стены Кырк-ор. Ворот не было видно. Но вот за последним поворотом открылись тайные южные ворота.