— Джекдо такой умный, — сказала его сестра Виолетта, очень хорошенькая девочка с черными кудрями и лицом, свежим, как цветок. — Он ходил среди дикарей и говорил с ними на их языке, переодетый испанским священником.
— Как хитро придумано, — голос Джона Джозефа уже почти срывался. — А чем ты занимаешься, Роб? Ты тоже шпион?
Широкое лицо Роба расплылось в улыбке:
— Да что ты, конечно, нет. Я — боец. На другое у меня мозгов не хватает. Пойдем, Джекдо, надо поздороваться с хозяйкой. Мы ненадолго.
Отвесив поклон сестрам Джона Джозефа, они направились в сторону миссис Тревельян, которая уже беседовала с генералом и Хелен; лорд Дэйви в одиночестве сидел за чайным столиком.
— Видел бы ты свое лицо, — внезапно произнесла Мэри. — Честное слово, Джон Джозеф, у тебя такой вид, словно ты сейчас с удовольствием убил бы Джекдо и Роба. Что с тобой происходит? Когда ты успел с ними поссориться? Ты ведь с ними не виделся до их прихода сюда.
— Мне кажется, — задумчиво произнесла Матильда, — что тебе пора наниматься в иностранную армию, Джон Джозеф. Последние два года ты выглядишь таким несчастным.
Кэролайн взглянула на брата.
— Cherchez la femme, — изрекла она. Джон Джозеф в ярости повернулся к ней:
— И что же это должно означать?
— Это означает «ищите женщину».
— Что ты имеешь в виду?
— Что ты влюблен, Джон Джозеф. Я думаю, что причина твоего уныния — какая-то таинственная дама.
— Нет никакого уныния, — резко ответил ей Джон Джозеф и направился к особняку, не обращая больше внимания на сестер.
Боковая дверь Восточного Крыла была открыта, и, ступив за порог, Джон Джозеф ощутил внезапный холод, когда взглянул вправо, где когда-то находилась библиотека Джона Уэстона. Фамильные книги до сих пор стояли здесь, — по сути дела, эти книги принадлежали Джону Джозефу, — и у молодого человека снова сжалось сердце при мысли о том, что он лишился всего, ради чего был рожден. Пытаясь прогнать назойливые мысли, он повернул к библиотеке и вошел в нее.
На какое-то мгновение ему показалось, что в комнате уже кто-то есть. Ему почудилось, будто в дальнем проходе промелькнула чья-то юбка и грива серебристых волос. Но, приглядевшись внимательнее, Джон Джозеф понял, что комната пуста. Взяв с полки книгу, он уселся в кресло.
Должно быть, юноша задремал, потому что, подняв в очередной раз голову, понял, что стало гораздо темнее. Саттон плавал в лиловатой дымке, предзакатные солнечные лучи позолотили старинные камни стен. И вот теперь Джон Джозеф обнаружил, что действительно не один: из темного угла к нему внезапно обратился чей-то голос, что заставило его подскочить на месте от неожиданности.
— Известна ли тебе легенда о портрете сэра Ричарда Уэстона? — услышат он.
— Кто ты? — испуганно прошептал он в ответ.
— Это не важно. Ты знаешь легенду?
— Нет. Я даже не знаю этого портрета. Где он находится?
Джон Джозеф поднялся с кресла и осторожно повернул голову, пытаясь выяснить, кто с ним говорит, но увидел лишь темную фигуру неопределенного пола, закутанную в просторный черный плащ.
— Он висит в Длинной Галерее. Его закрасили и написали сверху другую картину. Теперь на нем изображен Иоанн, крестящий Христа. Ты должен восстановить его.
— Откуда тебе это известно? Кто ты?
— Я — друг. Позволь, я расскажу тебе о портрете. Каждый год семнадцатого мая он плачет настоящими слезами.
— Семнадцатого мая? — непонимающе переспросил Джон Джозеф.
— Да. Эта дата ни о чем тебе не говорит?
— Нет… ни о чем.
Молодого человека охватил настоящий ужас. Ему очень хотелось отвернуться, но какая-то сила не позволяла ему сдвинуться с места. Спокойный, ровный голос продолжал говорить — не слишком тихо, не слишком громко, но все так же настойчиво.
— Семнадцатого мая тысяча пятьсот двадцать первого года сэр Ричард получил в дар саттонский особняк от Генриха VIII; семнадцатого мая тысяча пятьсот тридцать шестого года его сын Фрэнсис погиб под топором палача; семнадцатого мая тысяча семьсот пятьдесят четвертого года в Саттон приехал внук Якова II, разбивший сердце Мэлиор Мэри. В истории саттонского особняка это страшная дата.
— Это тот день, когда королева Эдит наложила на замок свое проклятие?
— Кто знает? Это было так давно, что затерялось во мгле веков. Но май всегда приносил скорбь и горе семье Уэстонов. Опасайся его, друг мой.
— Так кто же ты? Дай мне взглянуть тебе в лицо.
Таинственная фигура только плотнее завернулась в плащ.
— Не подходи ко мне.
— Почему? Ты что, боишься показаться мне?
— Я боюсь не за себя, а за тебя.
Джон Джозеф сделал шаг вперед.
— Чего ты хочешь от меня? — спросил он.
— Ты должен покинуть Саттон. Уезжай отсюда, — а когда ты унаследуешь замок, продай его!
Джон Джозеф протянул руку, собираясь схватить фигуру в плаще и сдернуть с нее капюшон.
— Нет, — произнес незнакомец.
Снаружи из коридора раздался мужской голос:
— Джон Джозеф! Где ты? Все уже расходятся по домам!
Джон Джозеф посмотрел на дверь, а затем — опять на странную фигуру. Но она исчезла; на ее месте остался только черный дрозд с тревожно блестящими глазами и ярко-желтым клювом. Стоило лишь Джону Джозефу склониться над птицей, как она немедленно вспорхнула, перелетела через комнату и стала биться в оконное стекло.
— О, Боже! — воскликнул Джон Джозеф.
Не нужно было быть ясновидящим, чтобы понять, что означает эта птица. Это был вестник смерти, скорби и несчастья.
— Джон Джозеф! — снова позвали его из коридора.
— Я здесь. Сейчас иду. Я заснул и увидел сон. О, Боже, помоги мне! — шепотом добавил он.
Этим вечером семейство Уордлоу собралось за обеденным столом с Уэбб Уэстонами в Доме Помоны. Большой круглый стол ломился от яств, — как в то давнее Рождество, когда Джон Джозеф впервые встретился с Джекдо. А теперь дети уже выросли: самым младшим, Виолетте и Кэролайн, было соответственно пятнадцать и шестнадцать. Беседа протекала гладко, все чувствовали себя раскованно, как и полагалось в таком милом обществе. Мистер и миссис Уэбб Уэстоны впервые за много лет почувствовали себя на высоте.
— Кафры, вне всякого сомнения, первоклассные бойцы, — рассудительно говорил генерал. — Они не испытывают страха смерти, а потому их ничто не сдерживает.
Он взглянул на Хелен, ища ее поддержки, и она улыбнулась мужу. Генерал немного состарился — прибавилось седины в усах и морщинок под глазами, — но обожал жену даже больше, чем прежде, словно она олицетворяла для него страсти юных лет и поэтому стала ему вдвойне дорога.
— Я тогда впервые понюхал пороху, — говорил Роб. — И мне это понравилось.
Он широко улыбнулся, показав крепкие белые зубы. Трудно себе представить братьев, настолько разных, и все же они любили друг друга. Джекдо потрепал брата по плечу.
— Смотри, чтобы эти слова тебя не подвели, — сказал он. — Роб у нас просто создан для любви.
— Я думаю, все это восхитительно, — сказала Кэролайн. — Вы должны гордиться вашими сыновьями, генерал Уордлоу. Представляю себе Джекдо, переодетого испанским священником!
И Кэролайн рассмеялась. Со своими пшеничными локонами, собранными в узел, она выглядела очень хорошенькой.
— Хорошо, черт возьми, — проворчал мистер Уэбб Уэстон. — Чудесные мальчишки. Можно позавидовать.
Джон Джозеф, единственный чувствовавший себя здесь несчастным, не поднимал глаз от своей тарелки и глотал еду огромными кусками, не разбирая вкуса.
— Но Джон Джозеф тоже добьется своего, папа, — участливо проговорила Мэри, чем еще больше осложнила ситуацию. — Я уверена, что он вступит в иностранную армию и станет прекрасным солдатом!
Повисла напряженная тишина.
— Да, — наконец сказал Джекдо. — Я полагаю, что так и будет.
— Надеюсь, это не относится к числу твоих дурацких предсказаний.
Это было сказано генералом, — и все же в его голосе чувствовалось скрытое восхищение сыном. Годы заставили его смириться с мыслью, что его младший сын наделен силой, природу которой отец понять не мог.