«С днем рождения, граф Уолдгрейв! Счастья вам, сэр! Да здравствует граф!»
Граф направился к своему месту во главе огромного высокого стола и поднял кубок:
— Я благодарю вас всех за добрые пожелания в день моего пятидесятилетия…
Он немного покачнулся, и Энн услышала, как кто-то прошептал: «Он пьян». Она обернулась, бросив гневный взгляд, и из-за этого не услыхала хриплый шепот: «Помоги мне», сорвавшийся с губ графа.
В следующее мгновение он, казалось, овладел собой и произнес:
— Что за странная вещь… — тут его глаза закатились, и граф рухнул, как подкошенный. Джей-Джей и Джордж одним прыжком оказались возле отца и склонились над ним. Они действовали слаженно, как близнецы, и вместе подняли графа. Джей-Джей приложил ухо к груди отца. В галерее воцарилась абсолютная тишина, никто из ошеломленных гостей даже не кашлянул.
— О, Господи! — громко воскликнул Джей-Джей. — Он мертв. У него остановилось сердце.
Все застыли, не проронив ни звука. Затем графиня внезапно запрокинула голову назад — ее белый профиль казался выточенным из мрамора на фоне темно-красных занавесок, — и рот ее открылся. Раздавшийся крик был ужасным, нечеловеческим.
— Нет! — кричала она. — Нет, нет, нет!
Она рванулась вперед и бросилась на безжизненное тело, которое покоилось на руках двух ее сыновей. Тотчас же все пришло в движение. Одна половина гостей решила, что самым правильным будет протиснуться вперед и посмотреть, не нужна ли их помощь, другая посчитала наилучшим покинуть дом и столпилась в маленьком дверном проеме, который вел в коридор. Большинство направилось к извилистому коридору в дальнем конце галереи, который вел в Круглую Комнату.
Оглушительные вопли и рыдания перемежались с выкриками и проклятиями. Такого в Строберри Хилл не было со времен Уолпола, когда Джордж Монтегю пришел посмотреть галерею и был «тысячекратно оглушен дикими воплями, гиканьем, выкриками и шумными прыжками».
Джей-Джей встал, глаза его сверкали, сжатые кулаки готовы были обрушиться на любого, кто попытался бы слишком близко подойти к телу его отца и неосторожно задеть его, Джордж пытался перетащить тело поближе к открытым окнам, а Энн вцепилась в него и вопила без остановки. Бедная Аннетта заливалась слезами, ее не утешало даже то, что молодой лейтенант Мани обнял ее и крепко прижал к себе. Ситуация была настолько неправдоподобной и жуткой, что Горации начало казаться, будто комната вращается вокруг нее. Ида Энн стояла, всеми покинутая, в центре людского потока и крошечными кулачками терла глаза. Все вокруг метались в разных направлениях, и никого не заботило, что девочка могла быть сбита с ног.
Посреди всеобщего смятения раздался голос дяди Уильяма, прорычавшего лакею:
— Бегите за доктором! Немедленно! Его еще можно спасти.
Он поднял Энн, которая царапалась и шипела на него, как кошка, оторвал ее от тела своего брата и сам подтянул графа к открытым жалюзи, откуда шел свежий воздух. Затем Уильям, не имевший вовсе никаких медицинских познаний, стал надавливать руками на грудь брата. Но безрезультатно. Застывшие глаза графа уже потускнели, щеки покрылись белизной.
— О, Боже, Боже, — воскликнул Уильям, разразившись рыданиями. — Ему было только пятьдесят. И как раз сегодня! Что за странная болезнь!
— Я слыхал о ней, — сказал Джей-Джей. — Это называется сердечным приступом. При этом сердце останавливается внезапно. Эта болезнь чаще всего настигает мужчин именно этого возраста.
— Я никогда не слыхал о таком, — ответил Уильям. — И он не чувствовал никаких признаков?
— Он думал, что у него нарушение пищеварения, — сказал Джордж. — Может быть, все дело в этом.
— Ради Бога, очистите галерею, — настойчиво требовал Уильям. — Сейчас тут начнется страшное столпотворение.
Джей-Джей вскочил на стол.
— Леди, джентльмены! — закричал он. — Пожалуйста, расходитесь по домам. Произошел несчастный случай. Граф Уолдгрейв мертв.
Однако в результате этой тирады давка стала еще сильнее. Только вмешательство полковника Мани позволило избежать катастрофы.
— Выходите по одному, — скомандовал он уверенным тоном военного. — Арчи, встань у той дальней двери. Следи, чтобы все выходили по одному, ты меня понял? Если они не послушаются, пускай в ход кулаки, ясно?
— Да, сэр, — ответил лейтенант, отпуская Аннетту и четким движением отдавая честь, что в данных обстоятельствах могло показаться смешным, если бы у кого-нибудь хватило духу засмеяться.
Итак, порядок был восстановлен. Лейтенант Мани, в полной мере ощутив всю ответственность, повиновался отцу и угрожающе смотрел на всякого, кто пытался без очереди протиснуться в коридор; Джордж тем временем подобрал упавших в обморок дам и перенес их в Круглый Зал, а Джей-Джей взял одну из изысканных лакированных ширм Горация Уолпола и загородил ею тело графа.
У Аннетты и Горации не было времени подумать о себе: им пришлось заботиться о графине, которая соскользнула на пол в углу и сидела там, скуля, словно волчица, потерявшая волка. Этот вой был так страшен, что Горации пришлось собрать всю свою силу воли, чтобы положить руку на плечо матери, когда Энн заплакала самыми горькими в своей жизни слезами.
В конце концов, с помощью дяди Уильяма и его жены слугам графини удалось перенести ее в спальню, где она, отослав слуг, принялась бегать кругами по комнате, словно обезумевшее животное. От этого ужасного зрелища с Аннеттой случилась истерика, которую сумел прекратить только лейтенант Мани, внезапно проявивший свой стальной характер и давший девушке пощечину.
Наконец, протирая очки рукавом, в дверях появился врач. Энн держали четыре человека, пока врач вливал ей в горло несколько капель из флакона. После этого она успокоилась и уснула. Джей-Джей и Джордж держали ее за руки, а Горация сидела в ногах.
— О, бедная, бедная мама! — рыдая, говорила Аннетта Арчибальду Мани. — Что с ней будет?
— Время исцеляет самую тяжелую скорбь, — рассудительно отвечал он.
Дядя Уильям подумал, что лейтенант и в самом деле оказался приятным молодым человеком и мог бы стать неплохой парой для его старшей племянницы.
— Да, но… — продолжала Аннетта, — она так нуждалась в отце. Понимаете, они каждый день спорили.
Арчи удивленно посмотрел на нее, и она пояснила:
— Это ее поддерживало. Ей необходимо было постоянное состязание в остроумии. Она безумно любила его, но никогда не могла простить ему, что он родился аристократом, а она — нет. О Боже, Боже!
Аннетта снова принялась рыдать, и Арчи снова воспользовался возможностью крепко обнять ее. Тем временем Горация, не слушавшая их, свернулась клубочком на постели и почти заснула, хотя шепот присутствовавших продолжал доноситься до нее.
— Графа нужно положить на стол, сэр, — говорил дворецкий.
Дядя Уильям отвечал:
— Надо перенести его в библиотеку.
— Да, сэр. — Затем последовала пауза, и дворецкий обратился к кому-то другому: — Будут еще какие-нибудь распоряжения, лорд Уолдгрейв?
Повисла тишина, и Горация открыла глаза. Дядя Уильям, Джей-Джей и Джордж в недоумении переглядывались.
— Но… — произнес Уильям.
— Я имею в виду нового лорда Уолдгрейва, сэр.
И с этими словами дворецкий отвесил поклон Джорджу. Тот, со смешанным выражением страха и волнения на лице, поднялся.
— Да, Хамсли, — сказал он. — Мы перейдем в Залу для Завтраков. Проследите, чтобы туда принесли несколько графинов. И приведите няню, чтобы она помогла леди Горации лечь в постель. Займитесь этим немедленно.
Джордж повернулся и вышел из спальни. В Строберри Хилл началось новое царствование.
В тот день, когда в готическом замке Уолпола умер граф, в поместье Саттон состоялся званый обед — такой прекрасный и изысканный, что говорили, будто с начала века в стенах этого особняка не собиралось такое милое общество. Шел 1835 год, а поскольку в последние тридцать пять лет в замке обитали только Уэбб Уэстоны и миссис Тревельян, это было весьма похоже на правду.