Бабочка
С внезапным бесшумным хлопком, который вы, скорее, чувствуете кожей как лёгкое дуновение, распахивается бабочка, точно многоокое окно, ведущее в другой мир, распахивается и вновь схлопывается. Будто бы само пространство взглянуло вдруг на вас, будто бы оно моргает, оттого что в глаз ему попало мохнатое, с шерстистыми щекочущими усами тельце бабочки. Она распята на собственных крыльях, маленький воздухоплаватель в шерстяном костюме, для которого вы — гигантское, неизвестно откуда возникшее препятствие. В жаркую погоду в воздухе рябит от бабочек — громадные, глазастые, попеременно схлопывающиеся и распахивающиеся, так что начинает казаться, будто сам воздух — мираж, и вот-вот прорвётся, и вы, очутившись в точке его разрыва, окажетесь нигде. С той стороны как будет выглядеть эта ткань, какова изнанка её швов, искусно спрятанных там и тут, так что издалека она выглядит цельнотканной, да так плотно, что невозможно вытянуть из неё ни одной нити, не разрушив всю её фактуру? Ткань эта, наброшенная на пустоту, включает и вас, и меня, как существ, также обладающих зрением, осязанием и могущих быть видимыми и осязаемыми. Любая осязающая поверхность чревата глазом и не являются ли многочисленные сказания о тысячеглазых существах неким предчувствием далёкого прошлого, когда зрение было размазанным по всей поверхности живого существа? Но это всего лишь болтовня о бабочках. Время их жизни, на наш человеческий взгляд, слишком коротко, но что мы можем сказать о том, как сама бабочка может оценить длину своей жизни? Ёмкость её внутреннего времени вполне могла бы оказаться достаточно велика, чтобы вместить невероятную плотность событий. Того, что она могла бы счесть событием (и это не более, чем наши догадки, ибо, что, в конечном итоге, можно считать «событием»?) Как мы узнаём о том, является ли событием то, что мы переживаем в данный момент? Возможно, сами «события» — не более чем наши поздние домыслы, когда мы стремимся каким-то образом упаковать наше время в цепь связных коротких рассказов. Но бабочки не нуждаются в том, чтобы сочинять рассказы, бабочка — сама рассказ. Помнит ли она свои предыдущие метаморфозы? Является ли такая память чем-то необходимым, или перед нами несколько разных существ, которые никогда не могут встретиться? Но и мы лишены способности встретиться с теми нами, которыми были несколько лет назад, дать верный совет, предсказать судьбу. Мы лишены способности заглядывать в прошлое, поэтому удовлетворяемся тем, что выдумываем его. В противном случае мы рисковали бы обнаружить себя самих чем-то вроде бабочки, случайного бесшумного хлопка, посредством которого пространство оглядывает себя само. Секунда — и оно моргает, и кто тогда видит его? Потому-то мы предпочитаем думать, что обладаем прошлым.
III
В одном городке в окрестностях Тулузы
В одном городке в окрестностях Тулузы гражданам запрещено умирать. Нарушивший постановление подлежит административным взысканиям. Граждане, вовремя не успевшие зарезервировать место на единственном, пока ещё действующем кладбище, ходят понурые, вечно оглядываются, только тем и озабочены, как бы ненароком не умереть. Немногие избранные, у которых такое место имеется, ходят, гордо расправив плечи, распрямив спину, подставив лицо сухому шершавому воздуху. Они ясным прямым взглядом смотрят в глаза представителям местной административной и исполнительной власти. Им не страшно умирать.
Шесть пальцев на левой руке
У неё шесть пальцев на левой руке. Вместо того, чтобы, как поступают другие представители подвида шестипалых, зажимать лишний палец в кулаке, она постоянно жестикулирует обеими руками так быстро и убедительно, что у окружающих не остаётся времени сосчитать или хотя бы что-нибудь заподозрить.
Форточка
Они уже довольно давно сидели в комнате, в шевелящемся никотиновом воздухе, не решаясь открыть форточку, потому что за окном творилось такое — и Н. всё время пошатывал зуб, а Т. вертел в стакане серебряной ложечкой, и Наташа подумала, что сахар давно разошёлся, а потом вспомнила, что сахар давно закончился, и сказала Т.: «Оставь ложечку в покое», и Н.: «Открой форточку». Н. звякнул шпингалетом, воздух заворочался, как пёс, и затрусил к выходу, но за окном творилось такое, и он предпочёл остаться в тепле, с людьми. Т. оставил ложечку и принялся расшатывать зуб. Наташа подумала, что на небесах, где их играют какие-нибудь красивые люди, всё выглядит совсем по-другому.
N. крал лица
N. крал лица. Глянется ему какое-нибудь, и он тут же исподволь в него влезает, примеривает мимические особенности, расслабляет или увеличивает тонус мышц, так или этак сдвигает брови. Лицами известными, кинозвёздами или общественными деятелями брезговал — слишком заметно. Хорошо знакомые люди тоже не годились — сторонний взгляд мог засвидетельствовать умыкание. В крайнем случае, старался этих людей потом избегать. Лучше всего было работать в метро, на длинных перегонах, когда человек вынужденно ограничен в передвижениях и абсолютно беззащитен. Предпочитал тех, что уже в возрасте, лет за пятьдесят, с хорошо определившимся и закрепившимся рисунком. Женские лица тоже годились, но вообще-то их было всего несколько — для некоторых особых случаев. Было у него и своё собственное лицо, по правде сказать, довольно неприятное. Им он пользовался либо среди домашних, либо в тех случаях, когда хотел произвести не слишком приятное впечатление, показать, что разговор закончен, например. Оставшись наедине с самим собой, всегда извлекал излюбленное, безразлично-кроткое обличье, подсмотренное пятнадцать лет назад у регистраторши в одной приморской гостинице, и чувствовал себя в эти моменты самым прекрасным и умиротворённым существом во вселенной и про себя обращался к самому себе с немногословными репликами, какие произносят, скорее, для того, чтобы удостовериться в присутствии, чем чтобы что-то сообщить.
Конфиденциальный разговор
…и допытывались у Лазаря, что видел он, когда пребывал по ту сторону жизни, но тот всё отмалчивался и переводил разговор на другую тему. И только после, в разговоре с Марией, происходившем с глазу на глаз, признался:
там нет ничего
Воскресение
Иисус говорит: отнимите камень. Сестра умершего, Марфа, говорит Ему: Господи! уже смердит; ибо четыре дня, как он во гробе.
Воскресение только что умершего представляется менее невероятным: неподвижное, тело, кажется, ждёт одного только прикосновения, одного глотка дыхания, чтобы, впитав его, задышать самому. Человек с зеркальцем, желая разглядеть признаки жизни, приближает своё лицо слишком сильно, так что его собственное дыхание, тайно для него, замутняет поверхность стекла.
Воскресение умершего несколько часов назад менее вероятно для рассудка, но легко достигается воображением. Окоченевшее, точно напрягшееся, тело умершего несколько часов назад обладает формой более чем когда либо и своей каменной твёрдостью напоминает статую. Оживить статую — что может быть легче?
Но тело, затронутое разложением настолько, что уже смердит, переставшее быть телом, превратившееся в полигон органических превращений, булькающее и лопающееся от ищущего выход газа, — кому под силу его воскресить, кроме Него? Чудо является в сладковатом тошнотворном мареве, точно привидевшееся в обморочном бреду.
Заблуждение
— This is a trick, — произнесла Лиззи за несколько часов до смерти. Некоторые, впрочем, уверяют, что она сказала «It's six o'clock»
У дельфинов ведь тоже были свои верования, своя сложная и разветвлённая система религиозных воззрений. Встречались среди них и дельфины-шахиды, подводные Рыцари Веры. Они нарочно подстерегали корабли и кружили возле них в надежде быть выловленными. Лиззи была как раз из таких. Ей повезло.