Вкус ванили
Вкус ванили: неуловим. О нём нельзя сказать толком, вкус он или запах: никто из нас никогда и не едал ванили. Мясо на вкус как мясо и сыр как сыр, но ваниль сообщает всякой пище свойство неуловимости, сколько бы мы её ни съели: мы ощущаем пресыщение и разочарование тем, что так и не раскусили ваниль.
Совсем иначе, но так же неуловима полынь. Растирать её меж пальцев, чтобы усилить запах, полонящий нас. Тщательно и тщетно, оттого что горечь улетучивается, остаётся простой запах травы.
Хороша пижма: в её названии слышатся жеманно поджатые губы и жёлтый цвет, её медальоны плотного ворса, которые можно долго толочь в ладони, пижма медлительна в расставании со своими свойствами, и, когда нам надоедает и мы раскрываем ладонь лицом к земле, жёлтое крошево всё ещё сохраняет запах.
Многоротое чудовище, похищающее запах. Оно подстережёт в полдень, вопьётся в кожу семижды семьюдесятью влажными губами, защекочет семижды семьюдесятью раздвоенными языками, пока человек не упадёт в изнеможении от хохота и похоти. Очнувшись,
он навеки лишён запаха: теперь ни один пёс не возьмёт его след и ни один собеседник не вспомнит о том, как он выглядел, каково его имя и голос: люди без запаха не задерживаются в памяти других, стоит им исчезнуть из вида. Он чувствует, но не может понять. Часами стоит под душем, силясь смыть с себя что-то. Пустота кажется нам какой-то вещью наряду с прочими вещами, мы воображаем, что можем избавиться от пустоты, как от намозолившего глаз предмета меблировки. Но мы не можем.
Женщины, заполняющие всё помещение своим хищным парфюмом. Они, как кальмары, испускают клубящееся облако чернил, чтобы скрыться в них. Чтобы ни один пёс не взял их след. Женщины хорошо маскируются: ни один пёс не возьмёт их след.
Мальчик говорит: «от тебя духами пахнет». Духи живут в маленьких склянках и служат тому, кто их выпускает. Существуют целые индустрии, выпускающие духов.
Между тем от пустоты нельзя избавиться, но также ошибочно полагать, будто мы можем её заполнить. Пустота покрыта прочной белковой оболочкой, наподобие плавательного пузыря у рыб. Человека, внутри которого выросла пустота, легко вычислить, но нелегко выследить: ни одна рыба не возьмёт его след. Он, как пузырь, силится быть вытолкнутым толщей воды, но толща воды не имеет поверхности: вода выталкивает и не выпускает. У них, как у рыб, отрастает боковая линия, позволяющая избежать приближающегося преследователя, не
взглянув на него, даже не подозревая о нём. Пустоту нельзя ни извлечь, ни заполнить: только точный удар иглы прокалывает оболочку, поэтому движения их сбивчивы и они сами не понимают, отчего их ни с того, ни с сего кидает из стороны в сторону, шатает, вдруг сгибает в три погибели и отбрасывает далеко назад. Они лишены маршрута и их движения непредсказуемы.
У девочки в коробке из-под обуви жили два рыбьих пузыря, Шантеклер и Теодорих. Они были сухие и ничем не пахли. Мальчик в один прекрасный день почистил всю обувь в квартире коричневым кремом, потому что не мог остановиться, потом обувь закончилась и он почистил её ещё раз.
Игла бьёт наугад, она слепа и вся одно острие. Это случается, когда в голове без всякого повода вдруг возникает какое-то слово, о котором мы не имеем обыкновения думать в повседневной жизни, «олень», например, или «вереск». И вдруг в следующую секунду я переворачиваю страницу и вижу там «вереск», или на экране появляется олень, хотя ни об оленях, ни о вереске в этой книге или в этом фильме прежде и речи не было. Бессмысленность этого совпадения служит залогом того, что игла ударила в цель.
Органы
Мы передаём друг другу органы, играемся в них, словно в игрушки. Вот одна из них, помешкав, выковыривает глазное яблоко и швыряется им в соседку, та смеётся, отирает лоб, но эта девушка не в её вкусе, девушки вообще не входят в число её любимых блюд, и она, в свою очередь, посылает третий глаз молодому человеку моих лет в непроницаемых солнцезащитных очках. В это время одна из девушек вырывает у другой язык, видимо, опасаясь, что она о чём-то проболтается, та защищается, но, видя, что сделанного не воротить, начинает изъясняться пальцами, в особо патетичных местах прибегая даже к помощи пальцев ног, окружающие, сочувствуя, подбрасывают ей свои руки, и она, обрастая ими, как морской полип, сочинила уже целую поэму.
А вот и не человек уже, а словно бы распахнутый шкаф, разложил перед собой свои причиндалы — пару крепких фиолетовых почек с зеленоватым отливом, мотки оранжевых кишок, мешковатое сердце с признаками ожирения, перебирает и улыбается, как идиот. Сегодня жарко и все ходят с животами на распашку, со стянутыми на затылок скальпами, вовсе без одежды или прикрывая по выбору те части тела, которые сами считает срамными. А эта достала из живота пузырь с пятимесячным эмбрионом и потряхивает перед собой, хвастается подружкам, жидкость в пузыре булькает, эмбрион спит вниз головой, скрестив ноги, и тихо питается через дырку в пузе. Так тяжело переносят здесь жару.
Это верно подметил Лукиан, что человек от природы не имеет никакого органа, посредством которого мог бы совокупляться с другим человеком. Существующие протезы дороги и получение их требует значительных затрат. Обыкновенно люди используют какие-либо подручные средства, которые имплантируют в собственное тело и используют наподобие того, как в биллиарде используют лузы и шары. Совокупление — краткое и однократное действие, после которого один из совокупляющихся теряет свой протез, зато другой приобретает два, впоследствии он может использовать их для других актов. Количество протезов, находящихся в обороте, почти всегда неизменно, хотя сами предметы ломаются или утрачиваются. Совокупление связано с нанесением некоторого ущерба и всегда совершается в тайне. Люди, совершающие совокупление, как правило, не знают о том, что они его совершают, лишь много после, ощутив довлеющую пустоту или избыток, они догадываются об этом.
О мертвецах
Труп простодушен. Он лишён лукавства, однако же в нём есть тайна. Он долженствует быть сокрытым — однако же сам ни от кого не скрывается. Не способный быть свидетелем, он, тем не менее, являет собой свидетельство. Свидетельские показания могут быть подвергнуты сомнению, свидетельство же трупа неопровержимо: даже если он изуродован до неузнаваемости, даже когда его насильственно лишили всех черт, по которым его можно было бы идентифицировать с той или иной личностью — всё же мы можем сказать с уверенностью по крайней мере то, что перед нами находится мёртвое тело. Да и какая польза была бы от этой идентификации, когда она уже изначально содержит в себе некую грубую ошибку? Расследования преступлений — дела живых, до мёртвых оно уже не имеет касательства. Поэтому в тайне мы испытываем зависть к трупу, некую особенную брезгливость, смешанную с восторгом: ведь наше свидетельство против его — ничто, слово человека против слова улики, не отражающее какое-либо событие, но являющее его самым своим существованием. Поэтому от трупов так спешат избавиться — скрыть их под землёй, предать огню или истребить каким-либо иным образом, не столько из страха перед превращениями, могущими произойти в них, сколько из суеверного опасения того, что эти превращения затронут, втянут и поработят нас самих.
Мало какое зрелище вызывает у нас столь сильный ужас, как вид повешенного. Прямое положение тела, его лёгкое покачивание придаёт ему облик живого, как бы восставшего из мира мёртвых, но утратившего все права и возможности; голова свесилась на бок, в то время как кончики ног зависли над землёй в свободном парении и тело воспаряет к небесам. Повешенный напоминает марионетку, вздетую на крючок после окончания представления, и кто может поручиться, что кто-либо вновь не приведёт её члены в движение? Приподнятое над землёй, но и не прилежащее небесам, тело повешенного являет собой промежуточную стадию: не живое и не мёртвое, но, кажется, могущее быть приведённым в действие, точно за каждым повешенным скрывается чёрт или какая-нибудь ещё более странная сила. Всякий, кому доводилось снимать тело повешенного с крюка, знает это жуткое ощущение, когда лёгкость свободно закреплённого на верёвке или ремне тела сменяется вдруг тяжестью в наших собственных руках, которая представляется нам непомерной: точно мы забрали у чёрта или той, иной неназванной силы её добычу и вместе с ней взяли на себя какую-то не до конца нам самим ясную обязанность. След этой тяжести наподобие печати надолго остаётся в нашей мускульной памяти и время от времени проступает в ней, точно желает нам напомнить неизвестно о чём, вызывая на внутренней поверхности кожи лёгкую рябь.