– Ещё чего! – не выдержал старик.
– А почему эти так кричат?
– Их район. Они контролируют этот район, потому так кричат.
Из проволочной прорехи парень протянул руку, требуя бур, вместо бура ему дали автомат – мало ли кто может встретить смельчака в тёмном коридоре!
– Эх, жалко, входы мы забаррикадировали, – хмуро произнёс старик.
– Почему?
– Автомат был бы наш.
– Да-а? А каким образом?
– Очень простым, Мужик и пикнуть бы не успел, как на него медведь насел. Ловкость рук – и автомат наш. А с автоматом уже можно воевать. Даже если вся эта толпа полезет, – старик тыльной стороной кулака отёр глаза – совсем иная хватка была у этого человека – как, впрочем, и у всякого человека, прошедшего войну: и умел он больше, и мозги у него были другие.
– Сейчас начнётся крик, – приготовься, – предупредил Пухначева старик. – Этот змей наткнётся на баррикаду у входа, раскидает её, потом увидит, что забаррикадирован вход на второй этаж – и зазвучит песня юного Ашира.
Но пока было тихо. Парень в белой чалме немо озирался в незнакомой гостиничке, цеплялся глазами за каждый выступ, считал сучки в полу, осторожничал – оторвавшись от своих всего на пять метров, он уже трусил. Старик хорошо знал таких людей; Пухначев тоже знал, но меньше.
«Песня юного Ашира» возникла внезапно. Хоть старик и ожидал её, а всё равно она зазвучала внезапно, всколыхнула воздух; отзываясь на крик парня в белой чалме, не зная ещё, что случилось, один из пришедших стремительно развернулся – «чуть из галош не вылетел», отметил старик, и прямо с пояса дал очередь по пустым окнам гостинички. Сделал это лихо – только труха да измельчённая в пыль здешняя желтоватая земля поднялись душным столбом. Потом столб этот смело в сторону, как ненужный хвост, придавило сверху пластом ватного воздуха, сделалось чисто.
По окнам третьего этажа снова прошлась очередь. Пули кромсали дерево, линолеум, картон, труху. Пухначев сжался в комок, и так, горбатым комком, и притиснулся к батарее, охнул подбито, когда батарею тряхнуло – в неё угодила пуля, отсеклась в обратную сторону, угодив на чугунное ребро, с хрустом проломила узенький бетонный подоконник и ушла в потолок. Сверху на Пухначева с Черновым полетела известковая пыль.
– Сволочи! – спокойно выругался старик, стряхнул с себя белую порошу.
Снова прозвучала очередь. Теперь пули с мокрым хлюпающим звуком кромсали второй этаж, рвали защитную сетку окон, от тугих ударов свинца здание встряхивало, пол под телом Пухначева тихо постанывал, дрожал. Старик проворно приподнялся, сунул в сетку пистолет и, почти не целясь, выстрелил. Очередь мгновенно оборвалась, последние пули ушли в небо – тот, кто стрелял, полетел на землю, сбитый чудовищным тычком в грудь.
Стало тихо. От жуткой тиши этой в ушах возник электрический звон, тот самый знойный, заполошный звон, от которого ноют кости – они мигом начинают ныть, словно это не кости, а какая-то дряблая студенистая плоть, готовая рассыпаться от простого ветра – на всё реагирует. Собравшиеся удивленно оттянулись назад, к стенке гостиницы, выставили перед собой оружие, потом по команде, дружно полили дувал на противоположной стороне улицы. Старик правильно рассчитал: собравшиеся не поняли, что по ним стреляли из окна гостинички.
Старик вздохнл:
– Лучше бы я не стрелял.
Пухначев почувствовал, что у него пересохли губы. Неужели так просто, одним лишь нажимом пальца на кривоватую, блестящую от частых прикосновений железку человек лишает жизни другого человека? А в воздухе остаётся только горелый, неприятно щекочущий ноздри запах – дух пороха, смешанный с духом живой плоти, покинувшей тело… Пухначев неожиданно улыбнулся и эта улыбка причинила боль ему самому – он почувствовал эту улыбку, он до сих пор не мог поверить, что всё происходящее – явь, действительность, а не сон, не некая занимательная игра или чтиво, в которое он погрузился с головой, и не показ очередного пустого фильма по «ящику» – отечественному телевидению. Старик понял состояние Пухначева совсем по-иному, пояснил:
– Для этих дел годы уже не те!
Выходило, что старику отправить на тот свет живую душу так же легко, как ядовитым спреем обрызгать медвежью шкуру, в которой завелась моль.
– Вообще-то, сейчас чем больше стрельбы – тем лучше, – сказал старик. – Раньше на нас почему не обращали внимания, а? Стрельбы не было, потому и обходили стороной, наши устремлялись туда, где звучала стрельба. Им совсем невдомёк, что мы можем находиться в тихом месте. Сейчас наше место перестало быть тихим.
Глаза у старика заслезились, он сел на пол, прижался спиной к батарее.
– Что? – испуганно спросил Пухначев. – Лезут?
– Сейчас начнут, – сказал старик, – я их повадки знаю. Полили дувал, теперь снова польют гостиницу, – он ни с того, ни с сего хихикнул. – Глядишь, и своего зацепят.
– Кого это?
– Да того дурачка, что в гостиницу забрался. Для него будет одно спасение – за батарею прятаться.
Действительно, парень в белой чалме, влезший в гостиницу, заорал после первой же очереди, рубанувшей стенку первого этажа.
– Хорошо блажит! – удовлетворённо произнес старик. – Лучше, чем по радио! Ну стреляйте же, стреляйте больше! Чем громче – тем лучше! Ну!
Собравшиеся прекратили стрельбу. Один из них – дюжий парень с висячими казацкими усами, крякнув, ловко вогнал своё тело в проволочную прореху, сделанную в окне, за ним полез второй.
– Вот теперь будет совсем худо, – сказал Чернов, подтащил к себе взрывную машинку. – Скоро, Игорь, придётся прощаться.
– Я не хочу, я не хочу… – быстро-быстро, глотая слова, заговорил Пухначев, выставил перед собою две руки, загораживаясь от своего страшного соседа. – Вы не имеете права! Я не хочу умирать!
– Нам придется умереть, – спокойно произнес старик, – у нас выхода другого нет, Игорь, – только умереть.
– Я не хочу!
– Хорошо, не хочешь, я понимаю… А что делать? – устало спросил старик, отворачиваясь от Пухначева: ему неприятно было смотреть на журналиста, – пожевал твердыми чужими губами. – Возьмут в плен – замучают. В обрубок, в мясной фарш превратят, голову зашьют в живот.
Старик проворонил момент, когда Пухначев выдернул из кармана складной ножик, стремительно распахнул его и секанул лезвием по проводу, подведённому к взрывной машинке. Ловким ударом старик выбил нож из пухначевской руки. Ножик, тускло блеснув лезвием, всадился в противоположную стенку.
– Не будь дерьмом, Игорь, – удрученно попросил старик, – возьми себя в руки.
– Я не хочу, я не хочу… – закрутил головой Пухначев.
– Всё понимаю, Игорь, – сжалился старик, зубами сдёрнул оплётку с провода, срастил конец, – а ты думаешь, я хочу? – Чернов снова сцепил зубы на проводе, на другой нитке, у него челюсть была железной. – Ты думаешь, я хочу умирать? – промычал Чернов сквозь сжим. – Да я боюсь умирать! Так же, как и ты. Но не умирать нельзя.
– Не нада-а-а, – Пухначев скорчился, обхватил себя руками и заплакал. Он плакал, раскачиваясь из стороны в сторону, будто кукла. Вполне возможно, его слышали люди, пришедшие в гостиницу, но старик не останавливал Пухначева. – Не хочу-у-у-у-ю-ю-ю…
Внизу послышались удары – дюжие парни разбросали завал, освободили вход в гостиницу, теперь выбивали дверь, ведущую на второй этаж.
– Эх, Игорь! – горько пробормотал старик, положил себе на колени взрывную машинку, поудобнее примерился пальцами к рукояти, сжал губы в знакомую плоскую линию, жалостливо сморщился. Колючий серый подбородок его вяло съехал в сторону, задрожал. – Что же ты, Игорь! – старик хотел уже было крутануть рукоять взрывной машинки, но покосился в последний раз на плачущего Пухначева и не смог – что-то в нём отказало, надо было переломить самого себя и переждать несколько минут.
Пухначев продолжал раскачиваться, спина его тряслась.
– Прошу, не нада-а-а-а-а-о-о-о…
Удары внизу сделались сильнее.
– Эх, Игорь, Игорь, что же ты с собою творишь? – почти бесцветно, совершенно мёртвым, лишённым всего голосом пробормотал старик, так же, как и Пухначев, качнулся в сторону. – И со мной что творишь?