Мы поужинали. К столу поздороваться со мной вышел Василий. До ужаса тощий, небритый. Было видно, что человек серьёзно и давно болеет. Я встал из-за стола и, подойдя к нему, пожал холодную, крючковатую руку. Он утробным, поблекшим голосом поприветствовал меня и удалился вглубь дома. А я, уставший после дороги, взял ключ от второго этажа, поднялся в свои апартаменты, разделся, все еще покачиваясь, словно в вагоне, лег в постель и отключился.
О Кавказе сказано много, слишком много. Настолько, что вышеупомянутая фраза уже сама по себе избита. Однако каждый раз, приезжая сюда, вроде бы все уже увидев и изведав, продолжаешь восхищаться и открывать для себя по-новому этот удивительный край.
Утро обычно начиналось с того, что я, ещё погружённый в сон, но уже некрепкий, с прозрачными размытыми пятнами реальности, начинал ощущать тепло первых ласковых лучей, осторожно проникавших в комнату через небольшое окошко. Луч нежно касался моих голых пят и неторопливо скользил выше по восточному орнаменту ковра на стене. Это был верный признак того, что бабушка скоро придёт будить меня к завтраку. Я бодро вскакивал, стараясь опередить её, дабы не оказаться застигнутым в качестве сони, и выходил на балкон помолиться Богу и поздороваться с Эльбрусом. Свежесть солнечного утра и далёкий, но такой прекрасный, с розовым оттенком, снежный двуглавый красавец, своим верхним изгибом напоминавший полет фламинго, а также предвкушение замечательного, ничем не обременённого дня, приятно тонизировали и настраивали на позитив. После завтрака с явным оттенком перца я устанавливал раскладушку на крыше гаража, из которого бабушка выезжала на своём коньке-горбунке-жигулёнке на рынок торговать.
— Андрюша, отдыхай, читай, загорай, ничем себя не утруждай. — И через минуту: — Будет время, черешню обери, траву под черешнями выкоси, спили вон те кустики, ковер выбей и вымой. Обед — на плите. Если дядя Вася что-то попросит, дай ему. И как чаю попьешь, сахар, варенье, фрукты прячь в холодильник. Муравьев в этом году много. Так и норовят подсластиться. Если что, звони...
Над крышей спокойно раскачивалась и шелестела ветвистая крона старого грецкого дерева, будто приглашая передвинуть раскладушку в тень его. Но я хотел загореть. Начал с пятнадцати минут на солнце, дальше — двадцать, ну и так далее. Мы с отцом однажды взяли напрокат катамаран и, бороздя зелёную гладь местного водоёма, так сгорели, что спины покрылись волдырями, налитыми кровью, которые после лопались так, что майки снимали вместе с запёкшейся кожей. Но это было в детстве. Теперь я опытный солнечный купальщик, хотя пигментные пятна остались на спине навсегда.
Черешня напротив дома давно поспела. Соседские пацаны, проходя мимо, засматриваются на неё, но боятся меня и даже не пытаются лезть на дерево. И я выношу им из дому ведро с собранной по указанию бабушки ягодой и угощаю. Они удивлённо благодарят, набивая заветной черешней карманы и рты, и насыщаются. Но к вечеру я снова ловлю их жадные взгляды, устремлённые к верхушкам деревьев. Подзываю их и опять выношу ведёрко. Они спрашивают, недоумевая от моей беспричинной щедрости:
— Откуда вы?
— Из Беларуси.
— Тогда понятно, — смеются они и убегают.
А я закрываю глаза и вижу Полесского «бусла», который хлопает крыльями, поощряя мою черешневую благотворительность.
Из-за поворота появится дедушка Октай, в тюбетейке и с седой бородой. Он непременно тащит за собой тележку, как правило груженную чем-либо, и обязательно под завязку. Он приехал много лет назад из Баку, поселился по соседству и живет с тех пор, разводя коз, курей и прочую живность. Добрый кавказский старичок.
— Здравствуйте, дедушка Октай! — окликну я его сверху.
Он остановится, посмотрит по сторонам, и, не заметив меня в моей засаде, не спеша пойдёт дальше, а я, откинувшись на раскладушке, продолжу прием солнечных ванн. Через некоторое время он вновь будет проходить мимо, я спрошу, как настроение, как дела. А он оглянется и ответит, что все хорошо, и дела хороши, но меня опять не обнаружит. В третий раз я не выдержу и крикну ему: «Дедушка Октай, я тут, на гараже!» Он осторожно поднимет голову, будет долго щуриться, заметит меня и весело скажет: «Андрэй, это ты? А я думаю, кто это со мной разговаривает, не шайтан ли. Загораешь? Надолго приехал?» Мы поболтаем с ним немного ни о чем, и он покатит дальше, а я пойду обедать.
Когда же спокойный, ласковый вечер нежно ляжет на город, я направлюсь к источнику испить целебной воды и прогуляться. Перешагнув одним махом, точно Гулливер, через ручей «Капельный», убегающий под древнюю арку железнодорожного моста, я пойду сквозь тишину и зелень извилистых троп нижнего парка, безлюдного, старого, утопающего в обилии душистых трав и цветов, с медлящими улитками на смолистых ветвях елей, с многочисленными белками в кронах странных диковинных деревьев. Дальше вдоль пансионатов, санаториев, лечебниц, поглаживая по ходу аккуратные кусты можжевельника. Вдыхая полной грудью чистый воздух, я выйду к источнику. Там, на центральной аллее, разноцветной от курортников, где виртуозно играет на гитаре пожилой осетин, а говорливая грузинка продает «Чурчхелу», где приезжие неспешно прогуливаются со стаканчиками, в которых непременно шипит и пузырится целебный «Нарзан», я, у источника №17, утолю жажду настоящей минеральной водой. Ощущая, как в желудке начинается революция, с бурлением и бульканьем, я направлюсь выше, по аллее в центр города. Мне в который раз приглянется причудливость восточного узора на фасаде одного из старых домов. Минуя пестрые ряды уличных торговцев, книжный развал, я выйду на городскую площадь и, слушая музыку, ненадолго остановлюсь у фонтана. Зайду в кафе на углу и закажу чашку кофе. Симпатичная армянка, распознав во мне человека не местного, приветливо улыбнется. Промочив горло обжигающим крепким напитком я, слегка возбужденный, присяду на скамеечку перед фонтаном, и, как всегда, замечтаюсь, засмотрюсь, заслушаюсь. И нисколько не смутит меня пышный букет народностей, благоухающий на здешних улицах, не отвратит от себя человек, кем бы он ни был по национальности, окажись передо мной. Лишь бы свет добра в глазах. А как аппетитно запахнет ароматным дымом, что долетит до чутких ноздрей из местных шашлычных. Эти благовония нагонят слюну и каждый нос увлекут за собой, к жаровням, харчевням, где издавна искусно готовят «люля-кебаб», чахохбили, «суп-харчо», «купаты», «толму», «хапаму», «кву-дзырту», «туршу», всевозможные разновидности «бастурмы», «сациви», приправленный грецкими орехами и россыпью граната. Ибо готовят все эти чудные блюда люди со знанием дела, фантазией, а самое главное, с любовью. С молоком матери впитались в их кровь все тонкости и секреты приготовления мяса, сложных соусов, необычных гарниров. И каждый шампур они стараются сделать нежнее прежнего, и каждый бокал вина они наливают полнее. И ничто так не усластит обычный день этих гостеприимных, горячих, точно угли их жаровен, людей, как искренняя благодарность, восторг от их кулинарных изысков и радость заезжего гостя. И чем же откликнется сердце далекого чужеземца, но все же такого близкого брата, белоруса, в ответ на это проникновенное радушие, изысканный колорит, на такую благородную открытость. Разумеется, откликнется сердце любовью, уважением и искренним приглашением погостить и у нас. Угощу я кавказского, честного гостя бабушкиным, кристальным как слеза, самогоном, попотчую «мачанкой» с блинами. С удовольствием отведает он «драников» с мясом, котлет «беловежских» с биточками грибными, огурцов с медом, печени фаршированной, галок рыбных, солений. Пусть побежит по усам его горячий сок румяной колбасы «пальцем пиханой» и руляды из поросенка. А когда насытимся, поведу его по пущам, рощам, полям, озерам и рекам. Что бы знал он, что значит: в лесу во хмелю заблудиться. Покажу ему, как уходят в бескрайние поля вереницы комбайнов с простыми, работящими и юморными мужиками за рулем. Восхитится он красотой, приветливостью и порядочностью наших женщин. Замрет в умилении перед золотящимися волнами колосистого моря пшеницы и узнает, как трепетно и с какой самоотдачей люди наши работают на земле, как добры они и покладисты, как любят они свой край, и что порой тяжело им бывает. Увидит мой кавказский гость аиста в голубом небе и не сможет удержаться, помашет ему рукой. Дрогнет его сердце, когда я сорву ему васильков букетик и познакомлю со стариками в далеких селах, и те, из первых уст, расскажут ему о войне, о голоде, холоде. Заплачет его душа, когда завезу я его в Хатынь, и услышит он сердцем вечный немой стон сожженных деревень. А как повеселеет мой гость, если вдруг польется радостный звон с колоколен в большой православный праздник. И станет легко, приятно и торжественно на душе от этого Божественного благозвучия. А потом мы возьмем палатку, лодочку резиновую, гитару, котомку хлебосольную, «Зубровки» фляжку и отправимся в поход с рыбалкой и ночевкой. На берегу тихой реки, рядом с лесом, наловим рыбы, разведем костер, отведаем ухи, споем под гитару. Он затянет «Сулико», я «Лявониху» исполню, а после, плечом к плечу, станем глядеть на огонь, и на звезды, что горят так же ярко и высоко, как на Кавказе, и полетят мысли в далекое славное прошлое много повидавшей земли, имя которой — «Родина». Я вспомню уроки истории в школе, прочитанное, услышанное и поведаю легенды о былых сражениях с рыцарями тевтонского ордена, о набегах золотой орды. О доблестных героях, славных князьях, партизанах, «белых», «красных», о коричневой нацистской чуме, лютовавшей в этих краях. О постоянных напастях, многовековом гнете, о великих мучениках и подвижниках веры Православной, земли белорусской. О той врожденной чистоте и красоте, которая, вопреки всему, все еще живет в душах наших людей. Ведь люди наши, даже вкусив ядовитый заморский пряник, подсунутый им недобрыми руками через экраны телевизоров, сквозь плоскости мониторов, через пестрые страницы модных, безнравственных журналов, содрогаясь, трезвятся и, точно с духовного похмелья, плюют три раза через плечо и возвращаются к настоящему, глубокому, вечному, благоговейно устремляя взор к Господу.