– Ты бы, Данилыч, не сосал эту гадость, – заметил гость хозяину.
– Пожалей жену и будущего ребёнка: травишь их своим дымом.
Ольга к этому времени ходила с резко выпирающим животом.
– Ничего, отец Пётр, – улыбаясь, встала на защиту мужа женщина. – Мы привычные. Да и Кузьме трудно по такой скользоте выходить на улицу курить: ещё растянется где, не дай Боже. Пускай уж смалит. Вот к лету, даст Бог, рожу, вот тогда и поглядим…
Хозяин поставил на печку чайник, жена выставила на самодельный столик металлические кружки, приготовила малинник, мяту, не забыла и о смородине для заварки. Из торбочки высыпала горсть сушёных ягод в деревянную плошку: лакомство.
Пётр так ещё и не был в Слободе. Как вывезли его раненого в начале осени, так и провалялся у родителей в землянке. Спасибо, доктор Дрогунов успел несколько раз прибежать перед отступлением, пролечить. Потом уж мать с тёткой Акимихой да сестрой Аннушкой продолжили выхаживать его. Но и по сей день болит в груди, даже ходить трудно, дышится с трудом, сипит и хрипит всё внутри. Куда с такими болячками пойти можно? Разве что земляки по осени сносили его на носилках, как индийского раджу на паланкине, к истоку Говорушки, где захоронили в братской могиле погибших партизан. Там он провёл заупокойную службу, не вставая с носилок, настолько слаб ещё был. А на поминки на девятый и на сороковой день люди сами приходили в Вишенки, отец Пётр отслужил прямо на площади у сгоревшей колхозной канторы. Были посланцы со всех деревенек прихода: из Слободы, Пустошки, Руни, Борков.
А теперь вот как окреп вроде, сила почувствовалась в теле, тянуло сходить в Слободу, проведать церковку, Фросю с детишками. Как они там? Но и опасался. Не только из – за болезни боязно было появляться в церковке. Страшно было за жизнь. Хотя и погиб комендант Вернер, сгорел в доме старосты Борков Антона Щербича, а вдруг кто донесёт немцам, что это тот самый батюшка, что воевал против них? Вряд ли спасёшься. Разбираться не станут, к стенке, и всё. Однако, тянуло. Решил рискнуть.
– Как думаешь, Кузьма Данилович, – гость отхлёбывал чай, откинувшись к стенке. – Если по морозцу пробежаться мне до Слободы, не задержат в Борках? Не арестуют? Тянет в церковку нашу. Васятка там, Фрося. Как они? Душа болит.
– Думаю, что рановато тебе, Пётр Никитич. Pa-но-ва-то! – задумчиво произнёс Кузьма. – Ты до нас добрался, запыхался. А в Слободу – не за огороды выйти. Дорог-то нет. По целику… Нет, тут и здоровому не так просто осилить. Даже если и по реке пойдёшь, по льду… Там тоже не шоссейка, да и перемётов полно будет.
Женщина присела в уголке, прислушивалась к мужскому разговору, переводила взгляд с одного на другого, крутила головой, но в беседе участия не принимала. Слушала – Слаб ты, я посмотрю, – продолжил хозяин. – Здоровье ещё не то. Да и от немца всякого ждать можно. Могут прихлопнуть по старой памяти и фамилию не спросят. А вот Фросю с детишками проведать не мешало бы.
– Да-да, – встрепенулась и хозяйка. – Это сколько времечка прошло, а так никто и не проведал. Выпроводили, прости, Господи, за порог и забыли. С глаз долой, из сердца вон. Не по – людски это, не по – христиански… Как она там? Сама ещё дитя дитём, а у неё на руках уже двое мал-мала меньше, да хозяйство. Только уход за церковкой чего стоит, не говоря о другом…
– За Фросю я спокоен, – уверенно произнёс Кузьма. – Она у нас сильная, ты не гляди на её рост. Она сильнее любого из нас. У ней тоже стальной стержень… это… внутри держит… – встал на защиту сестры. – А проведать не мешало бы. Вот кому? Не знаю, ума не приложу.
– Я бы скочила, – загорелась Ольга. – За два дня обернулась бы туда-обратно. Если бы не комендантский час, так и за день, а так…
– Аннушка, сестра моя, хочет. Не раз заводила разговор об этом и со мной, и с мамой. Может, пусть бы вместе с Ольгой и сбегали?
Как думаешь?
– Тогда уж и наших возьмите: Стёпку с Танюшкой. Пусть тогда толокой идут. Баб да детишек не должны тронуть ни немцы, ни румыны с полицаями. Хотя…
Ольга не дослушала до конца, накинула на плечи свитку, кинулась из землянки. Мужчины проводили её понимающим взглядом, продолжили беседу.
– Дядя Ефим в ту последнюю ночь на Большой кочке говорил, что о колхозной технике только ты один знаешь, где она запрятана. Так, нет? Вовки и самого Ефима Егоровича… того… этого…
– Выходит, так. Мы втроём тогда с техникой-то…
– Думать уже надо. Весна скоро, немца погонят. А там и пахать-сеять пора.
– Куда ж я денусь, Кузьма Данилович? – усмехнулся в бороду гость. – Рясу подкатаю, рукава закатаю, да возьмёмся за технику, даст Бог. Дожить бы…
– Доживё-о – ом! Раз выжили в самые трудные времена, теперь-то уж точно выживем. Васька, младший мой брат, обмолвился невзначай, что готовят теперь операции против фрицев вместе с Красной армией. Планируют партизаны идти ей навстречу, на соединение.
– Хорошо бы изгнать немцев, освободить нашу землю до посевной, – мечтательно заметил отец Пётр. – Как думаешь: поможет страна с семенами? Хватит для нас?
– Думаю, что поделится. Куда деваться. Свои же.
Горел в чашке жировик, коптел, пламя колебалось, отбрасывая на земляную стенку причудливые тени. Мужики замолчали.
Ольга не вошла в землянку, а ввалилась, влетела.
– Наши! Наши! Наши! – твердила, как заведённая, подталкивая к открытой двери, к выходу то гостя, то мужа. – Самолёты наши пролетели на Бобруйск! Много-много! И красные звёзды на крыльях! Гос-по – ди-и! Неужели?! Дож-да-а – а – али-и – ись!
С улицы сквозь незакрытую дверь долетал всё уменьшающийся, всё затихающий самолётный рев и крики радости жителей деревни, что высыпали, успели выбежать на улицу из – подземелий, чтобы воочию увидеть, услышать, а сейчас радовались, плясали чисто дети или доселе неведомое наукам племя затерянных в лесах людей, выкидывая невообразимые коленца. Только и радость свою выражали они несколько необычно: в счастливый смех врывались крики отчаяния, безысходности, такого человеческого горя, что сердце замирало от этого крика. Он резал слух, хватал за сердце, добирался до самых дальних, потаенных уголков души, вызывал, будил, звал за собой такой же по накалу душевных страстей ответный крик. Вот оно – освобождение, конец войне, а мужа-отца-брата-сына уже нет, и они никогда больше не ступят ногой на эту деревенскую улочку; не войдут хозяином на свой двор; не прижмут к себе заждавшихся, истомившихся ожиданием жён; не подбросят вверх к солнцу, к небу детишек. Никогда не порадуют раньше времени состарившихся в тяжких ожиданиях, в нечеловеческих страданиях, в муках родителей.
Жители плясали от радости и одновременно страдали, теряли рассудок от осознания безвозвратности потерь, потерь родных и близких им людей, и оттого плакали, голосили и снова смеялись.
Отец Пётр сделал попытку кинуться к двери, наверх, но резкая боль пронзила грудь, и он снова в бессилии опустился на скамейку.
Кузьма остался сидеть, как сидел, лишь побледнел вдруг разом, уронил голову на руки и разрыдался. Это же столько ждали, столько вытерпели, перенесли, стольких людей потеряли, и вот оно, наконец-то! Оказывается, для простого человеческого счастья много и не надо: достаточно гула с небес родных краснозвёздных самолётов! Достаточно увидеть, услышать, что Родина не забыла их, помнит, спешит на помощь! Это ли не счастье?!
– Ку-узя-а! – на скамейку рядом плюхнулся гость, обнял хозяина и тоже расплакался.
– Пе-етя-а! – мужчины плакали, не стесняясь присутствия рядом женщины, не стыдясь своих слёз.
А она кинула себя к ним, обхватила руками обоих, прижалась, добавив к редким, скупым мужским слезам и всхлипам свой, давно рвущийся наружу голос женского счастья и одновременного горя, и бабьей любви и жалости ко всем мужикам, ко всем людям на свете.
– О – о – ой! Мои родненькие, мои любенькие мужчиночки-и – и! – причитала Ольга, и из её уст вырывался плач, больше похожий на тяжкий, исстрадавшийся душевный стон, обильно политый слезами.