Выходит, прав ты, командир роты Эгберт ван Стемид. Отсюда живым не уйти. Можно только придержать лавину алкской саранчи, чтобы дать проскочить гонцу. Тород, судя по всему, командир стоящий, он сможет уйти сам и выручить Эвинну. Значит, закрепиться на высоте, занять круговую оборону - и стоять насмерть, чтобы дать Тороду драгоценные часы?
Нет! Рыцари вырвались из перелеска, несутся во весь опор, торопясь перехватить последнюю дорогу. Гонцу не прорваться, если они не решатся выйти навстречу рыцарям, в чисто поле. Тогда агония роты будет короче - только до тех пор, пока алкская пехота не перевалит гребень холмов, обтекая злосчастную высоту, и не окружит сколенцев со всех сторон. Им будет отпущено... Сколько? Полчаса? Час?
Но даже за полчаса гонец, гоня во весь опор коня, успеет проскочить в Южные ворота и предупредить Торода. Стало быть, одна его жизнь стоит трехсот тех, кто останется прикрывать. Нет! Не одна. Спасая гонца, они спасут семьсот оставшихся в городе, а еще больше десяти тысяч горожан. Спасут императрицу, а значит, еще несчетные десятки, а то и сотни тысяч сколенцев в обоих Сколенах, ведь алки станут мстить за поражение, вымещая злобу поражений на беззащитных. Значит, нечего тянуть с неизбежным. Жаль, не взяли с собой кольчуг, шли ведь на учения, и стрел - всего по одному колчану на лучника. Да и копий маловато, а без копий как рыцарей держать? Ну да ладно, судьбу не выбирают.
Вперед, во имя Справедливого! За Сколен!
Ощетинившись последними копьями, пуская в накатывающую стальную лавину редкие, но меткие стрелы, сколенцы спускались с высоты. Под гору идти было проще, чем подниматься, от стрел и пуль алкских стрелков их защищали склоны холма. По сравнению с панцырной конницей они шли медленно, но в каждом шаге чувствовалась несгибаемая воля. Они шли навстречу рыцарям... Успевая, успевая прикрыть тракт.
Эгберт огляделся. Кого послать гонцом? Стоило бы лучшего из лучших, но... Вон тот безусый мальчишка, лет, наверное, пятнадцати, наверное, еще не успел познать женщину. Будет совсем уж паскудно, если и он ляжет сегодня в дорожную пыль...
- Как зовут, воин? - крикнул ротный.
- Дагоберт ван Восс, Эгберт-катэ. Рядовой сотни Аггера ван Лодра.
- Вот мой конь, Дагоберт. Скачи! Предупреди Эвинну и Торода!
Пареньку было не по себе - он тоже видел, как надвигаются полчища Амори, как несутся, взбивая пыль, рыцари. Но его хватило на то, чтобы поудобнее перехватить копье и, не отрывая взгляда от накатывающей смерти, спросить:
- А как же все? Разве я могу бежать?
Пришлось прикрикнуть:
- Отставить! Копье - соседу! Бегом в седло и галопом в столицу! Это приказ!
Пареньку казалось, что он оставляет строй только по приказу. Но Эгберт не первый раз водил в бой людей. Он увидел облегчение, стыдливо запрятанное на самое дно, и все же прорывающееся в дерганных, неловких движениях. "Не стыдись, бояться не позорно, - мысленно напутствовал его командир роты. - Позорно поддаться страху - и не выполнить приказ. Живи, пока можешь жить с честью, а когда станет нельзя - уйди достойно..." Ноги паренька вошли в стремена и легонько коснулись конских боков. Жеребец Эгберта заржал, будто понимал, что больше не увидит боевого товарища - но покорно сорвался с места. Пахнущий кожей и конским потом ветер всколыхнул теплый воздух - и только взвился плащ юного всадника...
С усилием заставив себя выкинуть из головы гонца - он доберется, обязан добраться! - ротный повернулся вбок. Алкская пехота еще только подходила к высоте, зато рыцари были уже в полумиле от сколенского строя, и с каждым мгновением расстояние сокращалось - будто сама земля исчезала под стальной лавиной с алчно выставленными копьями. Оскаленные, брызгающие пеной конские морды, бородатые лица в стальных горшках шлемов, поднятые мечи и сверкающие над головами мечи. На каждом копье бьется на ветру крошечный флажок - у каждого рыцаря свой. Дрожит под тяжеловесным грохотом копыт земля.
Если есть на свете живое воплощение смерти - так это они, рыцари, псы войны, волки смерти. Справедливый Стиглон, если ты слышишь, отведи от нас накатывающую смерть!
- Копья-а! - проносятся над строем голоса десятников. Пока еще можно командовать не криком, просто громким голосом. - Упор в землю! Щиты на изготовку...
По строю стегает первый залп: не только рыцарей, но и конных лучников взял с собой Амори. Правда, выстрелили рановато, да и прицелиться толком не успели: попробуй-ка, сделай это в седле, на скачущем во весь опор коне. Парочка сколенцев упали, еще десяток стрел застряли в щитах - вот и весь результат. Но лучники - так, цветочки. А вот рыцари... С самых Кровавых топей не находилось глупцов, чтобы принимать бой с рыцарями в чистом поле пехотой.
Разве что от очень большой нужды - вот как сейчас. Считалось, и не без оснований, что удержать их атаку пехота не сможет. "Придется доказывать обратное, - подумал Эгберт. - Ну, за Империю и Императрицу!"
Готовясь к последнему бою, про Карда старый воин так и не вспомнил.
Опустить копье чуть пониже, целя в грудь коню. Сделать шаг вперед, чтобы не попятиться под бешеным напором. Преклонить колено, попрочнее уперев древко в землю. И молиться, чтобы кованое острие сегодня попробовало вражеской, или хотя бы конской крови.
А потом все мысли вылетели из головы, потому что стальной молот рыцарской конницы ударил в хрупкую стену щитов и копий. Откатился, ударил еще раз, и еще, и еще. За ним поспела пехота, и стальной обруч сдавил цепляющуюся за жизнь фалангу со всех сторон. И снова был лязг и грохот, винтовочный гром и пушечный рев, снова падали в пыль израненные друзья и воющие в смертной муке враги, сползали по древку копья проткнутые насквозь, навзничь опрокидывались срезанные пулями и пронзенные стрелами, брызгало кровью из перерубленных мечами артерий, опрокидывались с седел рыцари убитые цепами рыцари...
Только все это уже не имело значения. Потому что юноша-гонец уже въезжал в Южные ворота, он горячил коня, распугивая горожан, торопясь взобраться на Железную гору и передать черную весть...
Алки ушли вперед. Затих вдали слитный стук сапог. Им было некогда даже похоронить павших, коих было немногим меньше, чем дравшихся, как одержимые, сколенцев. Пленных не было вовсе - не давали и не просили пощады преградившие дорогу смертники. Амори оставил похороны на сколенцев Фрамида. Тот был доволен: ведь похороны - это возможность потихоньку обворовать мертвецов. Конечно, алков обчищать опасно, с Амори станется устроить правеж и показательно вздернуть главных мародеров. Но вот сколенцев - и своих, и тем более мятежников - ограбить милое дело. Что, Боги накажут? Так ведь Боги покровительствуют богатым и знатным - а не мятежным смердам! Да и зачем золото и дорогое оружие порубленному мясу, недавно бывшему людьми?
Осторожно, боясь порвать сапоги о валяющееся в пыли и траве оружие, герцог шагал по полю. За ним брели несколько приближенных, повязанных с сюзереном не вассальной клятвой, а кровью и прошлогодним предательством, рыцарей. Солнце играло на позолоченных доспехах, подаренных алками, ветер играл алыми плащами, подбитыми горностаевым мехом. У каждого на поясе висели богато украшенные ножны с мечами, рукояти которых были инкрустированы бриллиантами.
Все они, не исключая герцога, внимательно оглядывали мертвецов. Там в мертвой руке зажат дорогой трофейный кинжал, которым сколенец из последних сил бил в живот валяющемуся рядом алку. Кинжал так и зажат в мертвой руке, кровь запеклась на покрытом вязью старосколенских надписей лезвии. Наклониться, вывернуть оружие из мертвой руки, если надо - сломать мертвому большой палец. Подумаешь, беда какая! Да плевать ему уже, а если еще не сдох, все равно ножик не понадобится...
А что это блестит у старого рыцаря, еще недавно бывшего во Фрамидовой дружине и застреленного в упор лучником? Опаньки, колечко... Блин, не снимается! Значит, ухватить покрепче палец - и отхватить к Ирлифу кинжалом. В мешок его! В лагере выковыряем. Богатый был, гнида... Стоит раздвинуть кинжалом сведенные в смертной муке челюсти - вдруг золотые зубы есть, в Старом Сколене умели их вставлять. Ага! Ну, что я говорил? Наш клиент! Пачкаясь в крови и слюне покойника, выковырять зубы кинжалом прямо из десны...