Изменить стиль страницы

Осенью окна в моей квартире всегда были открыты — пахло свежестью, увяданием и сигаретами. Ветер приносил капли в комнату и оттого они серебристой пылью лежали на всех предметах, на полках, на книгах и даже на простынях.

Холод стелился по полу.

Лида куталась в одеяло, но оно было короткое и все время куда-то уползало: потянешь вверх, оголенными оказываются ступни и икры, спустишь вниз — под прицелом сквозняка уже ключицы. Я принес ей плед, но она все равно мерзла.

— Можно я пока останусь у тебя? — спросила девушка. Дураку было понятно, что ей не очень хочется возвращаться домой, где и отец и мать смотрят на нее косо. Что ей нужно? Денег попросить или воровать? Не лучше ли отправить ее сразу в нарко-диспансер, чтобы избавиться от проблемы заранее, когда она только появилась на пороге?

Четыре месяца без наркотиков. Дату я точно не помнил, но по ощущениям получался именно этот срок.

Наша маленькая победа. Наше маленькое торжество. Вчера мы отмечали его дешевым шампанским и долгой прогулкой по дождливому городу.

Каждое утро Лида боится, что я выставлю ее прочь и отправлю назад, домой. Каждое утро мне хочется выставить ее прочь, отправить домой и не видеть больше никогда. Я не могу видеть ее уже, чувство вины прожигает мою душу до дыр. Но я держусь и улыбаюсь ей.

— Конечно можно, — кивнул я, — хочешь что-нибудь?

— Нет-нет, спасибо… — она перевернулась на другой бок и прикинулась спящей. Я спрятал лицо в ее длинных светлых волосах, мне казалось, что они пахнут лилиями.

Все зашло слишком далеко.

Выхода нет. Спасаясь из одного тупика, мы всего лишь оказались в другом, и я уж не знаю, что хуже — наркотики (мне уже казалось, что я их тоже принимал) или любовь между родными братом и сестрой. Как выпутаться теперь? Не знаю, да и возможно ли это? Нежность пустила свои ядовитые корни в моем сердце. Я и сам не могу себе ответить, почему я делаю то, что делаю, кому боюсь причинить боль…

Я лег на спину, закурил, меланхолически уставившись в потолок. Полумрак комнаты окрасил его холодными, синими оттенками, как туго натянутое полотно ткани. Мне вдруг почему-то захотелось продырявить эту ткань окурком, чтобы через эту маленькую дырочку нашу комнату наполнило огромное, бескрайнее, холодное трепещущее небо ноября. Вот чудесно было бы лежать под открытым небом в благоговейной и чистой тишине! Плыть среди тумана и неизвестности. Как на картине немецкого живописца Давида Каспара Фридриха, «Путник над морем тумана», чтобы позади ничего — а впереди голубые, залитые туманом скалы и… пустота. Но не мертвая и бессмысленная, а живая и легкая, которая приходит перед рождением новой жизни, нового мира.

Я дотянулся до тумбочки и подтянул к себе столку лежавших там книг. Пробежавшись пальцем по корешкам, я выбрал ту, которая лежала там всегда. В темноте зашуршали страницы, я разглядывал свои пометки на полях. Лида зашевелилась, она на самом деле не спала.

— Что ты читаешь? — спросила она, я уже было подумал, что она сейчас попросит меня почитать ей вслух, как в детстве.

— Фаулза.

— А что именно?

— «Коллекционера», — уточнил я почему-то с неохотой.

— А-а-а, — понимающе потянула девушка.

— Это моя любимая книга.

— Не удивительно, — рассмеялась Лида, — ты и сам похож на маньяка.

— Эта книга не о маньяках, — возразил я. Она хмыкнула и перевернулась на другой бок, чтобы смотреть на меня. Глаза ее горели в тусклом уличном свете внимательностью и интересом. Она отбросила прочь прядку густых светлых волос, улыбнулась слегка.

— А о чем же? — насмешливо осведомилась она, готовая вступить в интеллектуальный спор.

— Если ты умеешь читать между строк, что ты поймешь, что дело вовсе не в похищении. Дело в этой любви, — медленно, словно объясняю урок, заговорил я, — в любви этого Калибана, в том какая она страшная и уничтожающая. Некоторые люди так любят, что лучше бы они никогда не любили. Ненавидели бы лучше.

Лида понимающе кивнула. Мы помолчали некоторое время.

За окном мелко накрапывал дождь.

— А наша любовь… какая? — вдруг сказала она. Эти слова прозвучали, как удар грома. Я не нашелся, что ответить. Не было у меня слов, которые ей можно было сказать. Других слов почему-то в голове роилось предостаточно, но каждое из них причинило бы Лиде тысячи агоний.

— Илья, почему ты молчишь? — робко позвала она.

А я все молчал и молчал.

Мгновения падали как кирпичи на воспаленный, измученный разум из последних сил боровшийся с чувствами.

— Наша любовь противоестественна, — все-таки не выдержал я.

Лида глухо рассмеялась, хотя глаза ее при этом были грустными.

— Не тебе говорить о противоестественности любви при твоих наклонностях, — строго напомнила она. Мне не хотелось вспоминать о том, о чем она сейчас говорила. Я оставил это в прошлом, где-то далеко, за чертой. Я пообещал себе не вспоминать это, не думать об этом.

— Что может быть противоестественного в любви? — спросила Лида.

Я отложил книгу и внимательно посмотрел ей в лицо. Мне было холодно и отчего-то страшно, как будто сейчас произойдет что-то неминуемое, как будто мы сейчас скажем какие-то слова, от которых все рухнет.

— Мы брат и сестра.

— Ну и что!? — воскликнула она и в глазах ее блеснули слезы, — ну и что!? Какое это имеет значение, если я люблю тебя!? Какое!? — она схватила меня за руки и сильно сжала мои пальцы в своих холодных узких ладонях.

— Никакого, — тихо согласился я и подтянул ее к себе, чтобы поцеловать, — я тебя люблю.

Я правда любил ее, не знаю, как, но однозначно очень сильно. Она была для меня если не всем, то очень многим. Она была незаменимой частью моей души, моей личности, моего мира, который без нее просто не мог существовать.

Она тоже любила меня, но как-то по-другому. Она хотела другой любви и я, в силу своей привязанности к ней, не мог не дать ей того, в чем она нуждается. И я преподнес себя в жертву, вместе со всеми своими моральными принципами, вместе со всем, что было для меня свято. Не из-за просьбы матери, просто потому, что я не мог поступить иначе.

Или мог и просто не видел рядом открытых дверей, ведущих на свободу из душного плена ее любви.

Глава девятая

Снег был голубым от лунного света. Как волшебное зеркало он отражал холодный, пронзительный свет темно-синих небес. Вечерело. Тени сгущались и верхушки сосен перешептывались в тишине уже не просто так, а с какой-то скрытой угрозой. Я вслушивался в этот едва различимый призрачный звук, опершись о стену дома, высоко запрокинув голову. Я силился разглядеть в небе яркие точки северных звезд, отыскать среди них знакомые мне созвездия, но тщетно: все здесь было чужим и непривычным и даже звезды. Однажды я привыкну — ведь это мой дом, наш дом теперь. По крайней мере, до тех пор, пока не придется бежать куда-нибудь дальше.

Света вышла на крыльцо, тихонько прикрыв дверь, чтобы не нарушить тишины, мягко окутавшей поселок.

Тишина эта незримо правила над нами, и мы подчинялись ей. Она была полноправной хозяйкой этих мест, а мы — всего лишь гостями в ее владениях.

— Тебе не холодно? — спросила Света, вставляя в рот сигарету.

— Нет-нет, — покачал головой я.

Это было в один из дней, когда мы только сюда приехали. Меня тогда все время преследовал страх, что нас найдут. Сегодня-завтра тишину вдруг нарушит вой мотора автомобиля, людские голоса и все будет кончено. Позднее, когда я понял, что никто нас здесь не вычислит, этот страх ушел, но в это мгновение он был еще сильным.

Света без смущения присела на заледеневшее крыльцо. Сигарету она держала через варежки, и все время боялась их прожечь.

— Ульяна спит? — зачем-то поинтересовалась она.

— Ложилась, когда я уходил.

— И что ты ей сказал? — уж не знаю, почему это интересовало Свету.

— Что хочу посмотреть на звезды, — ответил я, и это было чистой правдой. Меня и в правду зачаровывало и околдовывало ночное небо, здесь оно было совсем другим. Я ведь лет шесть до этого не выезжал из большого города, где звезд было не различить за светом домов и витрин.