Ослепляющими, наполняющими ужасом. В ловушке. Я в ловушке. Я смогу только сблевать, сбежать со сцены или упасть в обморок. Жалкое зрелище, как тогда, год назад во время аварии, которое заснимут на потеху любопытным, жадным и злым зрителям, сохранят в безразличном мозге компьютера, чтобы за секунды разослать по всему миру.
Мы с доктором Бартоломью пожали друг другу руки. Он жестом показал мне на освещенный прожекторами круг. Я пыталась контролировать дыхание. Портативный микрофон, приколотый к высокому воротничку моего пиджака в состоянии уловить малейший хрип ужаса. Я на деревянных ногах ступила на красивый подиум и положила на него мою речь. Затем встала, глядя на камеры, сияющие фонари, публику. Аплодисменты. Они все продолжались, накатывая и затухая как волны. Прижатые к бокам руки тряслись. Я не могла сделать вдох. Если мне не удастся взять себя в руки, мой голос дрогнет и сорвется и весь мир поймет, какая я на самом деле слабая. Раньше я никогда не пускала петуха на сцене. Сердце колотилось так сильно, что бешеное стаккато его ударов, возможно, было слышно даже через микрофон.
Наконец публика утихла. А я все так же стояла и до смерти боялась заговорить. Рассматривала глядящие на меня лица. Многие из них были покрыты шрамами, многие изуродованы огнем. Намного хуже, чем у меня. И что я могла рассказать людям, пострадавшим сильнее меня? Какая статистика или формальность может выразить то, что им пришлось пережить, какая сторона жизни открывалась им, лишенным физического совершенства?
Я бросила отчаянный взгляд мимо стены камер, на первый ряд, щурясь от света прожекторов. Томас и девочки. Если бы только мне удалось их отыскать. Здесь. Они были здесь. И глядели на меня с любовью. Томас сидел на краю кресла, стараясь сохранять спокойный, невозмутимый, ободряющий в стиле «милая-все-фигня-даже-если-ты-рухнешь-в-обморок» вид. Но у него не получалось. Он был взволнован.
Ему так отчаянно хотелось, чтобы у меня все вышло. Мне удалось переключить застывший взгляд на текст речи. Слова были важными, смелыми и скучными. И они ждали, когда их прочтут. Я хочу поблагодарить Юго-восточную Ассоциацию пострадавших от огня за приглашение выступить сегодня перед вами. Я здесь, чтобы рассказать о значении внешности в американской культуре...
Я открыла рот. Из него не вышло ни слова. Я сглотнула, потянулась к стакану воды на подиуме, отпила немного, глядя, как вода расплескивается на пол, потому что рука сильно дрожала.
Я не могу этого сделать. Не могу. Извини, Томас. Я не могу.
Затаившие дыхание зрители начали слегка ерзать на своих местах и переглядываться. Я почувствовала худшее из того, что актер может почувствовать на сцене, — напряженность неловкой тишины. Не обращай внимания. Смотри на Томаса с девочками, только на них и постарайся игнорировать всех остальных и еще... скажи что-нибудь, что угодно!Я снова отчаянно впилась взглядом в первый ряд. Я не сводила глаз с Томаса, но он кивнул влево от себя. Глаза среагировали на автомате. Влево. Посмотри влево.
Дельта.
Там, глядя на меня, сидела Дельта, со слезами на глазах и с рукой, прижатой к сердцу. Она знала, что я тону. Дельта схватила стоявшее у нее на коленях большое пластиковое блюдо, сорвала с него крышку и подняла вверх.
Бисквиты,беззвучно проговорила она.
Бисквиты. Она снова принялась за выпечку! Наш символ всего хорошего, вселяющего надежду, всего, во что стоит верить и за что стоит бороться. Дельта принесла бисквиты, извиняясь за свою временную потерю веры, и еще — чтобы напомнить мне, кто я такая и кем я буду всегда. Внучкой Мэри Ив Нэтти и кузиной Дельты Уиттлспун. Наследницей священного теста. Я посмотрела на свою речь. Сейчас или никогда. Люди увидят тебя такой, какой ты захочешь им себя показать, но ты должна сказать им, кто ты такая. Настоящая ты, а не та, кем они тебя считают. Скажи им. Скажи им. Скажи им.
Я собрала листки со своей речью. Высоко подняла, повернула, взялась руками с обеих сторон. И разорвала пополам. Затем порвала половинки еще раз. И половинки половинок. Бросила клочки бумаги вверх, словно конфетти. Засверкали вспышки фотокамер.
Во всем зале стало еще тише. Люди смотрели на меня разинув рты. Наконец-то мне удалось привлечь всеобщее внимание. Я сошла с подиума и, по-прежнему не говоря ни слова, подошла к краю сцены. Взглянула на сборище камер, затем на зрителей. Одним движением плеч сбросила пиджак. У свитера не было рукавов. Я отбросила пиджак назад, на подиум а затем грациозно подняла покрытую шрамами правую руку, выставив ее на всеобщее обозрение. Провела пальцами левой руки по всей длине правой, как ведущая игрового шоу, показывающая призовую стиральную машину. Вот новая рука Кэтрин Дин, от плеча до кончиков пальцев, полюбуйтесь на темно-розовую ткань шрама, на изуродованную плоть ладони. Можете фотографировать, смотреть с неприкрытой жалостью и даже с отвращением. Бесплатно!
Вспышки камер.
Затем, по-прежнему молча, я вынесла вперед правую ногу, слегка согнув ее в колене и поставив на носок. Провела по ней ладонями. Фокус-покус. А это новая нога Кэтрин Дин. Я подвернула штанину выше колена, так высоко, как смогла. По внешней стороне лодыжки и колена змеились шрамы, заканчиваясь издевательски уродливым завитком на стопе. Вспышки камер.
Я отпустила штанину брюк, и она соскользнула на место. Затем подняла руки. Изящное движение запястий. И вот грандиозный финал. Запустив пальцы в тщательно уложенную завесу волос, я энергично растрепала их, уничтожив магию мусса, геля и лака. Затем откинула освобожденные волосы с лица. Повернула голову, чтобы все смогли хорошенько рассмотреть шрамы, поврежденную линию роста волос, изуродованное ухо. Некоторые зрители потрясенно ахнули.
Вспышки камер все не прекращались.
Я играла на публику. Я дала им то, чего они хотели, — нет, на этот раз я дала им то, чего хотела сама. Моя игра была безупречна. У меня все еще оставалось то, что нужно, чтобы очаровать толпу. Пусть фотографы снимают досыта; пусть весь зал, заполненный репортерами, фотографами, такими же жертвами огня, как и я, врачами, медсестрами увидит правду; пусть все они хорошенько насмотрятся. Единственные люди, чье мнение меня волновало, сидели в первом ряду.И когда я спокойно взглянула на них, они улыбались. Девочки. Дельта, которая смеялась и плакала одновременно, обнимая блюдо с бисквитами. По лицу Томаса текли слезы, но он одобрительно кивнул мне. Да, ты именно такая, и я люблю тебя за это.
Я вернулась к подиуму, сложила пиджак и оперлась локтями о стойку. Откашлялась.
— Как и все остальные присутствующие здесь, чье тело нельзя назвать идеальным, я не жертва огня. Я выжившая. Год назад каждый раз, видя себя, я хотела умереть. — Мой голос был ясным, спокойным и уверенным. — Но сегодня я честно признаюсь вам: если бы у меня появилась возможность вернуться в прошлое и предотвратить аварию, оставившую мне эти шрамы, но при этом расстаться с людьми, которых я полюбила в своей новой жизни, в своем новом теле, людьми, которые любят меня, несмотря на шрамы; если бы я могла вернуть себе красоту, но при этом потерять их — я предпочла бы шрамы.
Публика взорвалась. Люди вскакивали, хлопали мне изуродованными ладонями, по обожженным лицам текли слезы. Я простояла там еще полтора часа, честно, в деталях, рассказывая свою историю последних восемнадцати месяцев. О боли, страхах, но еще и о любви, о том, чему я научилась, и о победах. Люди то и дело прерывали меня аплодисментами. А когда мое выступление закончилось, весь зал стоя встретил меня овацией, которая длилась минут десять.
И наслаждаясь нехитрой радостью собственной смелости, удивляясь, что могу спокойно стоять здесь и глядеть на моих поклонников — у меня снова появились поклонники! — я посмотрела в любящие глаза Томаса и подарила ему свою лучшую улыбку, улыбку кинозвезды. И он кивнул и рассмеялся.
С этого момента вечер пошел замечательно.