И каждый раз дедушка Джейк говорил ему в точности одно и то же:
— Я сам охреневаю. Эх-хе, могу еще понять, почему так вышло: она видела, что он умирает, и хотела, чтобы ты уважил его смерть, дал ему помереть самому; или не хотела, чтобы ты стрелял, пока он лежит, застряв в заборе, может, она думала, это неблагородно; или мы, мудаки, все перепутали: Столбняк лез за ней в яму не для того, чтобы закусить посреди ночи, а, наоборот, спасти, или она сама так считала. Может, все это вместе и много чего другого, или вообще ничего похожего. Но как она попала в этого борова, а потом наружу, я понятия не имею. Много чего нельзя объяснить, а может, и вообще ничего. Интересное дело — поудивляться или порассуждать, но главного забывать нельзя: принимай все как есть и живи, с чем живется.
В конце недели Кроха взялся за работу: начал он с того, что прорезал вдоль всей линии заборов большие проходы, а после принялся тесать из секвой столбы для ворот. К воскресенью они стояли на месте, и Кроха уже собрался навешивать первые ворота, когда вдруг подумал: чтобы работа выглядела по-настоящему красиво, на столбах нужно что-нибудь вырезать. Он посоветовался с дедушкой, и тот сразу согласился с тем, что один столб должен нести на своей верхушке резную кабанью голову, а на другом неплохо бы изобразить прыгающую радужную форель, третьему просто необходима утка — летящая утка, в память о Какше; на главной дороге, что ведет к дому, хорошо будут смотреться два одинаковых медведя, а для северной стороны, глядящей на симпатичный луг, отлично подойдет молодой олень, вроде того, что застрелили здесь в 64-м… и да, да, здорово придумано, в конце концов, заборы красны воротами. Этим вечером, постукивая молотком по зубилу и снимая первые стружки, Кроха чувствовал, как у него под руками меняется его жизнь. Образ этой новой жизни вырастал из дерева.
И когда после недельного воздержания дедушка Джейк опять начал пить, он взялся за это дело медленно и постепенно, подстраиваясь к большой гульбе в честь своего сотого дня рождения, который наступил через три дня и на котором сам Дедушка, Кроха и не меньше трети гостей налакались так, что не могли уже ни хрюкнуть, ни пукнуть, ни тем более прекратить хохотать.
Сто лет и один день — следующим сладким весенним утром дедушка Джейк проснулся поздно. Чтобы вытолкнуть из мозгов застрявшую там с прошлой ночи пешню, он посидел на крыльце с бутылью Шепота Старой Смерти, затем, осознав, что как следует подготовился к новой сотне лет, соорудил на обед хорошее оленье рагу с дрожжевыми булочками. После обеда они с Крохой разделили последний кусок вчерашнего праздничного торта. Вечером он смотрел, как Кроха набрасывает эскиз для резного столба, и давал советы, а после отправился на прогулку.
Вернувшись, он, чтобы согреться, еще разок приложился к виски, разделся до кальсон и улегся в кровать; прочел пару страниц из старого «Аргози» — про искателя приключений, которого занесло на Амазонку, где его приютило племя охотников за головами, он женился на хорошеньких двойняшках, дочерях вождя, родил пятерых детей и разгуливал голышом, пока не явились миссионеры, а вместе с ними настоящий ад и все наши храбрые из этого ада беглецы. История показалась дедушке вполне сносной, хотя, конечно, херня. Он выключил свет и задремал.
Во сне к нему жарко прижимались прекрасные двойняшки и над ослепительно чистой рекой вставала полная луна. Он слышал приглушенный плач — ребенок в соседней комнате, много лет назад, — и кто-то шептал его имя, может, Кроха решил его разбудить, а может, милая дочь вождя, одна или другая, бормотала это имя во сне. Джейк вслушивался в темноту — такую плотную, что она, казалось, готова утащить его от себя самого и отправить в пустое парение. Он слышал, как перестало биться сердце и последний глубокий вдох оставил его в сияющей тишине. Он ждал, совершенно спокойный. Он слышал, как тихий плач доносится из его плоти и улетает к луне. И как шепот крыльев поднимает его вверх.
![Какша i_011.png](https://litlife.club/books/160163/read/images/i_011.png)
По тому, как они его несли, Джейк сразу понял, что это не ангелы, с чего им быть ангелами — это утки, он был уверен настолько, что даже не подумал открыть глаза. Он терпеливо собирал еще один удар сердца, еще один вдох, потом сказал им — упрямо, категорично, без намека на раскаяние или жалость:
— Ладно, черт с вами, я был бессмертен, пока не умер, — он подождал еще немного, но дыхания не было. Провалившись сквозь себя, расслабился, и они понесли его прочь.
-
В ноябре 2005 года с редакцией случился «Fup». Как природный катаклизм — для меня как главного редактора уж точно. Такое возбуждение похоже на то, какое испытывает энтомолог где-нибудь в Ботсване, обнаружив до сих пор не исследованный уникальный вид жужелицы. Вылетели из головы всякие практические соображения на тему, какой у подобной книги должен быть тираж, как мы всунем в твердую обложку такое, прямо скажем, компактное литературное произведение. А главное — как мы станем переводить название?
Но, отработав перевод книги, редакция оказалась лицом к лицу с языковой шарадой: как назвать детище по-русски? Прямая транслитерация, «фап», — вариант простой и очевидный, и как раз им и воспользовались в свое время переводчики книги на французский, финский и некоторые другие языки мира. Дать расширенный комментарий переводчика, каким образом в оригинальном английском тексте произведения появляется такое вот словечко, процитировать диалог Дедушки с Крохой на английском, растолковать Дедушкино вольное обращение со словосочетанием «fucked up» — и дело в шляпе. Как бы не так!
Вся штука в том, что нам, с нашим приставочно-суффиксальным языком, эта версия не спасительна. Ибо, исходя из текста, главная героиня — утка — существо женского пола, и, стало быть, ради благозвучия ее имя (или кличку, если угодно) придется склонять. Само же слово «фап» — мужского рода, и склонение его применительно к утке получается довольно корявое.
Следующая логическая попытка — модификация слова «фап» до «фапа». На первый взгляд — выход из положения. Но только на первый. Покатав на языке это новообразование, через пару дней редакция пришла к выводу, что ни благозвучия, ни зычности в этом слове не наблюдается. Жить с этим было бы можно, не стой этот набор букв на обложке книги и не служи он названием. Мы быстро представили, каково оно будет — сообщать это наименование по телефону читателям, журналистам и коллегам по книготорговому цеху, и поняли, что только в среднем с третьего раза будет понятно, что это вообще за набор звуков. Одним словом, не годится.
Далее последовали нецензурные экзерсисы на тему прямого перевода пресловутого словосочетания, породившего сокращение «FUP», и выяснилось, что при всем богатстве русского матерного, в сухом, пригодном к использованию остатке оказалось слова два-три. Требования к искомому были предъявлены те же: женского рода, склоняемое, краткое, яркое и в прямой смысловой связи с исходной английской версией. Редакция воздерживается от приведения здесь этих самых слов — не столько из застенчивости, сколько из унылой неинтересности результатов, а также чтобы спровоцировать читателя на самостоятельные языковые изощрения по этому поводу. Единственная интересная версия, найденная в процессе этих поисков, — Пец, привлекательная звонкой «ц» и более-менее вписываемая без смысловых потерь в перевод того самого «коронного» диалога. Но и от нее пришлось отказаться в силу некоторых субъективных обстоятельств: кое-кто из участников эпопеи с «Какшей» услышал в этом слове близкие звуковые ассоциации со словом «поц» (читатель, знакомый с этим словечком на идиш, меня поймет) и попросил в связи с этим его не использовать, ибо «грубо и не в тему». Да и не склоняется, опять же. Тяжко вздохнув от неизбежности дальнейшей возни с названием, мы отставили «пец».
Постепенно впадая в растерянность, мы двинулись на поиски цензурного русского слова, хотя бы отдаленно по контексту связанного с оригиналом. С этой целью был извлечен и прочесан «Толковый словарь живого великорусского языка» Владимира Ивановича Даля. Краевые условия поиска по части значения слова, помимо уже обозначенных выше, были заданы такие: существительное, так или иначе связанное с неопрятностью, растрепанностью, а также с общей болезненностью и ничтожностью внешнего вида, а также все, что хоть как-то связано с орнитологией. В результате получился список из десятка слов, в котором, после вымарывания вопиющей чепухи и блеклостей, осталось два слова: «кукша» и «какша». Кукша показалась симпатичной и по звучанию, и по смыслу — цитируем по Далю: «КУКША ж; птица Corvus intaustus (garrulus), сойка, ронжа, лесная воронка; наша, с голубым зеркальцем, соя и ронжа: сибирская, с красножелтым, кукша (у Гмелина ошибочн. кунша)». Но мужская часть команды единодушно облила презрением эту версию за ее фонетическую детскость и игрушечность. Да и потом — странно называть утку сойкой, ей-богу.