Алекс присмотрелся к открытке повнимательнее. Достал ее из прозрачной обертки и поднес к свету. Сравнил со своей Китти. Они походили друг на друга как две капли воды. У Алекса душа в пятки ушла. Он взял сразу две открытки и стал разглядывать их на свету. Может, Брайан что-то перепутал и его подделка была более поздней, изготовленной с помощью автопера? А если они так похожи, значит, обе вышли из-под автопера? Потому что ни один человек на свете не способен два раза одинаково расписаться. Наши руки не обладают такой способностью. Но нет. «А» на Алексовой открытке чуть сильнее гульнуло влево. Витой елизаветинский хвостик на Брайановом «к» упал ниже, чем на Алексовом.
— Точь-в-точь как настоящая! — восхитился Алекс.
— Ни хрена подобного. Мое творение. Ты, Тандем, запамятовал — я ведь таким рисованием по полной занимался. Ни у кого лучше не получалось. — Дучамп извлек из кармана клочок замши и вытер им снимок. — Видел ее раз. Красивая. Ни на кого не похожа. Только тебе-то сейчас двадцать пять, — Дучамп неловко щелкнул пальцами, — а ей уж за шестьдесят перевалило. Тебе что, никто не говорил? — Он язвительно хохотнул. — Таким красоткам надо вовремя уходить в подполье. Фюить! На экране они всегда молодые, незачем им стариться. Кому нужны старые сучки? Кто на них станет любоваться?
«И на таких старперов, как ты, никто смотреть не хочет», — пронеслось в голове у Алекса, но он вовремя прикусил язык и протянул руку за сокровищем Дучампа. Брайан с саркастической усмешкой дал ему открытку:
— Знаю, что у тебя на уме. Держу пари, продашь ее в два счета этим придуркам на Невилл-Корт. Или в антикварную лавку Джимми. А? Если сам не расколешься — возьмут как миленькие. Точно? Три тысячи фунтов, одним махом. А то и больше. И себе отстегнешь проценты, а?
— Да ну? — Алекс покраснел. — А тебя в эти лавки на порог не пускают, да? Ладно, могу продать для тебя. Только возьму пятнадцать процентов с выручки.
— Шустрый какой! А почему бы тебе и свою не продать, раз так?
— Брайан, моя — подлинная. Я же фан Китти. Самый горячий ее поклонник. И хотел бы свою сохранить.
Дучамп недовольно хмыкнул:
— О, дорогой… Дорогушаты мой! В этом бизнесе все прогнило. И нечего здесь сопли распускать. Просто чернила. Просто письма. А то заладил: «По-о-длинная»… Какая разница, что она такое на самом деле? Важно, чтобы выглядела как подлинная. В этом вся соль. Деньги не пахнут, а на жизнь как-то зарабатывать надо.
— Так я ее беру с собой?
— Сначала подпишем соглашение. Знаю я эти дела, приятель. Сейчас… сейчас достану бумагу и напишу. А ты подпишешь. Итак. «Я, Алекс Ли Тандем, обязуюсь взять не больше десяти процентов…»
— Десять процентов?
— Десять. «…За продажу принадлежащего Брайану Дучампу автографа Китти Александер». Ты ведь не против, а? Соглашение что надо — не долбаная Хартия вольностей, но все же. Давай подписывай — здесь.
Алекс взял листок. Каракули Брайана сливались в нечто неразборчивое.
— Прочитай мне все вслух, Брайан.
— Черт тебя побери, ты что, не только тупица, но еще и глухой? Десять процентов — все, что ты получишь, так что подписывай.
Алекс начал выводить ручкой свою фамилию. Когда он закончил, Дучамп выхватил у него листок:
— Это подпись, по-твоему? Закорючки какие-то. Нет, евреям никогда нельзя верить. На иврите, что ли, подписался? А? Ха-ха-ха!
Алекса едва не вывернуло от отвращения. Он поднялся:
— Хорошо, хорошо — этого достаточно. Давай мне свою Китти. Десять процентов. Ты, старый прохиндей.
Брайан и вправду на минуту стал прохиндеем. Уродливым, вонючим, чей смех скорей напоминает предсмертный хрип, но пока еще живым. Пока еще царящим на подмостках. Не в той роли, что играем все мы, а как безмолвный статист, на минуту оказавшийся волею судеб на авансцене.
Кто только не ездит в метро! Некоторые, снедаемые тщеславием, из кожи вон лезут, чтобы как-то собственную персону утвердить, хоть на пятнадцать минут явить себя миру во всей красе. Стоят на самом краю платформы, чуть не падая на рельсы, нервно дышат в ожидании поезда, прыгают в вагон, как в пропасть бросаются. Благодаря всем этим «действиям пассажиров» — придумал кто-то выраженьице, вместо «лезут напролом», — Алекс битых два часа добирался с юга до центра города. У выхода со станции его дожидался неулыбчивый Адам, который тут же распахнул гигантский гольферский зонтик, весь слипшийся от дождя, и мрачно приказал взять его под руку. Так они и пошли под низвергавшимися сверху потоками воды — прикрытые цветистым куполом, словно в воздушном шаре. Проследовали мимо величественного театра и наркоманского бара, сквозь строй девиц, осыпающих молодых людей всевозможными знаками внимания, миновали весь из себя роскошный магазин («Да, Ал, гойский снизу доверху. Черканешь потом у себя»), бары для геев, для личностей любой ориентации, со стриптизом, как два упертых хасида, которых не соблазнить, не сбить с пути истинного. Наконец они подошли к любимой кафешке. Адам завозился в дверях со своим зонтищем, Алекс же бросился вперед — искать свободный столик. Но не тут-то было: пришлось им вернуться обратно, к архипелагу слегка прикрытых навесом и утопающих в мутной воде столиков у соседней парикмахерской. Не успели они сесть, как рядом с ними словно из-под земли вырос итальяшка-официантик — люди в центре города ждать не любят и в случае чего церемониться не станут.
Вскоре прибыл кофе с пирожными. Алекс с Адамом начали болтать, на первый взгляд, как старые друзья, словно никакая кошка между ними не пробегала. Хотя небольшая натянутость все же была. Что-то фальшивое. Как-то долго и манерно разрывали они пакетики с сахаром, потом высыпали их содержимое в чашки и размешивали. Беседа шла ни шатко ни валко, словно они говорили на разных языках. Адам, захлебываясь, рассказывал о своих последних изысканиях. Даже встал и раскинул руки, словно у него не все дома, чтобы показать Алексу расположение и взаимосвязь десяти сфирот на человеческом теле:
— Смотри, вот мой позвоночник— он находится там, где лежит Тиферет, то есть Красота, Сострадание. А значит, чтобы перейти от Нецах — это моя правая нога — к Тиферет, я размышляю о своем позвоночнике. Это путь Йод. А вообще согласно Ари есть тридцать два пути. А здесь, — он долбанул себя кулаком по нижней части спины и поддел воздух задницей, к немалому удовольствию проходивших мимо юных джентльменов, — та самая часть, где душа вытекает из своего изначального ложа, чтобы найти самое подходящее для нее место. Чувствую, что половина пути уже пройдена. Так-то, чувак. После стольких лет. — Он провел рукой у себя над головой. — Я движусь к короне, к Айну, к Ничто. К сущностиБога.
— Ага. Большое дело сделаешь, если сладится. Официант! Бутылку красного нам и две рюмки.
Они замолчали. Подул ветерок. Адам тоскливо поглядывал на соседний столик, словно жалея, что не может за него пересесть. Алекс достал сигарету и начал вертеть ее в пальцах, как человек, которого ни за что ни про что смертельно обидели. Даже не обидели, а предали. Ну зачем было рассказывать Эстер о Бут? Кто из друзей так для него постарался?
Из мрачных размышлений его вывела поданная бутылка вина. Адам свою рюмку отодвинул, а Алекс наполнил и тут же осушил, словно в ней был грейпфрутовый сок. Адам наблюдал за ним, тревожно почесывая голову в предчувствии близких неприятностей. Алекс налил себе еще рюмку и начал рассказывать о последних перипетиях своего романа с Бут, надеясь, что Адам как-то себя выдаст. Но Адам и бровью не повел. Сидел как ни в чем не бывало. А если его невозмутимость и есть знак вины? Разве может человек так долго сохранять спокойствие? Если не старается изо всех сил? Кто-то на Алекса Т. накапал. Если не Адам, то кто?
Алекс потягивал вино и беспрерывно говорил о чем-то, а точнее, ни о чем. Через пятнадцать минут он обнаружил, что изо рта его все еще вылетают слова, но мозг с запозданием реагирует на сказанное им самим. Заскучавший Адам раздавил вилкой засахаренную клубничину.