Дом был деревянным и очень даже симпатичным. За домом был сад с темными аллеями, живописными кустарниками, высоким курганом посередине. Если на него подняться по извилистой тропинке, то можно было увидеть парк графов Олсуфьевых. Муж осмотрел все это самым тщательным образом, хотя было темно, и хозяева отговаривали делать это.
Именно майский сад, большой и тенистый, в котором «было густо, как в тайге», произвел очень сильное впечатление на покупателя, одетого в поношенное пальто и порыжелую шляпу. В этом саду «роз было больше, чем в садах Гафиза», а еще — бездна клубники, крыжовника, малины и барбариса, море яблонь вперемежку со сливами и вишнями. Одним словом, райский уголок, случайно затерявшийся в московском столпотворении. Мужа не смутило даже то, что рядом с домом находились две фабрики — одна, принадлежавшая братьям Жиро, занималась производством шелка, а другая — пивоварением.
Лёвочка приходил сюда еще не раз, сопровождаемый то ею, то сыновьями, чтобы получше осмотреть сам дом, который к тому времени простоял почти восемьдесят лет, уцелев даже в период московского пожара 1812 года. Дом был одноэтажный, с полуэтажными антресолями наверху. Муж насчитал шестнадцать комнат, десять из которых находились на первом этаже, а шесть — в антресолях. Все комнаты нижнего этажа оказались просторными и с высокими потолками, почти в шесть аршин, а верхнего — конечно, крошечными по размеру. Во дворе был еще небольшой флигелек в шесть комнат. К концу мая муж четко определился с покупкой дома, о чем писал Софье, делясь своими замыслами по поводу перестройки особняка, которая касалась в основном антресолей, где надо было поднять потолки и из шести комнат сделать три. Одна из них отводилась под Лёвочкин кабинет, в ней было решено потолок не увеличивать.
С середины июля 1882 года Толстые стали законными владельцами «арнаутовки». Муж уступил жене, пожелал увидеть только одно хорошее в московской жизни. Он был доволен своей покупкой, которая представляла собой не просто дом, а целую городскую усадьбу.
Обо всех плюсах и минусах «арнаутовки» Софья узнавала из подробных писем мужа, например, о том, что единственным здесь источником воды был колодец, из которого вода накачивалась с помощью насоса. Воду можно было привозить в дом в большой бочке или таскать в бадьях на коромысле, а зимой возить на санках. У нее голова пошла кругом, когда она представила, как много понадобится перевозить и переносить воды для мытья полов, посуды и других нужд. Например, для лошадей и коров, часть которых ещё только предстояло перевезти из Ясной Поляны в Москву. Что и говорить, большое хозяйство, нуждавшееся в огромном количестве воды. Сколько же раз в день дворнику придется накачивать и развозить воду по «арнаутовке»?! А как долго продлится ремонт нижнего этажа и перестройка первого? Ведь потребуется переложить все печи, оштукатурить стены дома, поправить лестницы, настелить паркет, заменить старые водосточные трубы и все желоба, на окнах сделать форточки, расчистить подвалы и сторожку. Во сколько рублей обойдется семье весь этот капитальный ремонт? Точного расчета ни муж, ни она произвести не могли, но прекрасно знали, что уплаченные Арнаутову 27 тысяч рублей еще не окончательная сумма, ведь теперь потребуется немало денег для восстановления всей хамовнической усадьбы. На ремонт и реконструкцию было потрачено еще десять тысяч рублей.
Софья понимала, что забот у мужа полон рот, и она, как могла, все время его подбадривала, хвалила за то, что он догадался купить мебель из красного дерева для гостиной у бывшего хозяина дома, за то, что он с головой ушел в строительную эпопею, связанную с новой покупкой, и делал это с поразительной энергией, за двоих — и за себя, и за нее. Но, самое главное, она была ему благодарна за то, что они заметно сблизились за последнее время. Теперь их жизнь шла не врозь, а вместе. Софье нравилось, как муж горячо хлопотал о их доме: так скорее к нему привыкнет, думалось ей. Она была рада, что основные хозяйственные хлопоты взял на себя Лёвочка, а не она. Софья просила мужа лишь об одном, чтобы он не ослабел, не потерял свой рабочий запал и помогал ей и после окончания ремонта. Только так она сможет впредь не быть злой.
Теперь Софью смущали сроки ремонта, которые, как ей казалось, уж слишком затянулись из‑за того, что одна работа портила другую. Так, маляры истоптали паркет, который только что был настелен. А побелка потолков испортила не только полы, но и стены с обоями. Она понимала, что слишком торопится встретить новоселье. Еще осталось много нерешенных проблем. Муж нанял архитектора, от которого было мало толка, зато пропасть недоделок. Так, вид парадной лестницы получился плачевным, она была вся забита досками, в детской до сих пор не были переклеены обои, полы не просохли, а в передней они не были перетянуты сукном.
Конечно, Софья пришла в «злобный ужас», когда узнала о красивых лестничных перилах, но при этом таких, что ребенок мог легко пролезть между балясинами. Она тотчас же потребовала поменять эти балясины, ни в коей мере не оставлять их «редкими», иначе она не сможет быть спокойной, все время думая о том, что дети упадут. В противном случае она сама на глазах у архитектора заколотит ненавистные балясины досками и, таким образом, осрамит его. А архитектор тем временем просил у Льва Николаевича еще денег.
Лёвочка срочно послал слугу Сергея Арбузова за архитектором, чтобы тот прислал как можно больше паркетчиков. Хотел, чтобы работа продвинулась побыстрее и семья поскорее зажила в доме. Правда, он «робел» перед женой за дом, за неурядицы в нем, но так мечтал «поразить» ее своим благоустройством нового жилища, что был уверен, что к ее приезду здесь будет «тепло и сухо». Но Софью интересовали не только практические дела с «паркетами и клозетами». Гораздо больше ее волновало внутреннее состояние мужа, «настроение» его духа: что у него на душе, не «одеревенела» ли она совсем?
Тем временем ремонт и реконструкция дома были завершены. 8 октября 1882 года Софья с детьми отправились в свою московскую усадьбу, где их ждал Лёвочка, уставший, но довольный плодами своего труда. Она торопилась с поездкой, нервничала, волновалась. До Козловки добралась вместе с детьми на соседском «ковчеге», потом они вовремя пересели на поезд, а в Туле их уже поджидал князь Урусов с «пропастью» конфет и пряников. Так, очень хорошо, «без суеты и сверканья пяток» они добрались до Москвы, а потом и до своей «арнаутовки», встретившей их яркими огнями. Дальше — больше: «обед накрыт», на столе — вазы с фруктами. Муж все устроил здесь как нельзя лучше.
Лёвочка предложил осмотреть весь дом, сначала показал нижние комнаты: столовую, угловую, спальню, детскую, классную, комнату сыновей, комнаты Тани и Маши и еще три другие комнаты — переднюю, девичью и буфетную. Экскурсия сопровождалась бесконечным оханьем и аханьем «экскурсантов», которые восклицали: какой чудесный дом, нет никаких изъянов в нем! Слышался неудержимый animal spirits (дикий восторг. — Я. #.). Затем все большое семейство дружно поднялось наверх, где сияла зала, в которой пожелала бы станцевать сама Анна Аркадьевна Каренина! Потом осмотрели большую и малую гостиные, кабинет папа, а также заглянули в комнату экономки и камердинера. Впечатление от дома у всех было великолепным — светло, просторно, все продумано до мелочей, все сделано с толком и с любовью.
Казалось бы, такие проблемы, как сходить на Сухаревку, чтобы купить дочери ширму, как накормить сына «Дрюшу» (Андрея. — Н. Н.), как переделать балясины, как преобразить старый фасад дома и сделать его «кремовым с зелеными ставнями», как добиться того, чтобы паркет был с черными жилками, то есть с шиком, чтобы печи хорошо топились, чтобы дворник справлялся со своей работой исправно, как купить пролетку со сбруей не за пятьсот, а за 400 рублей, как перевозить зеркала, «на руках» или на перевозочной карете и т. д., уже остались позади. Тем не менее что‑то еще надо было доделать, например подвалы, которые почти сопрели и завалились, а ведь они были так нужны для хранения запасов, привозимых из Ясной Поляны, — яблок и овощей, бочек с кислой капустой, с солеными огурцами, банок с вареньем, а еще было необходимо приготовить «сенник» для малыша Алеши, договориться с Суриковым об уроках для Тани и что‑то еще другое. Думая обо всем этом, Софья приходила к выводу, что «сгорает» уже не только она, а оба. Ее жизнь протекала теперь с ним вместе и не казалась ей больше «хаосом труда, суеты, отсутствия мысли, здоровья и времени». Теперь она каялась перед мужем и обещала больше не быть злой.