Сильный пол, как водится, искал среди яств чего-нибудь такого, чем можно было бы промочить горло и порадовать душу. И настоящий ценитель мог быть вполне удовлетворен выставленными во всевозможных бутылках с пестрыми этикетками и лафитниках знаменитыми дарами французских виноградников, извлеченными из погребов старинных шато и шале. Некоторым мужчинам, однако, не терпелось выпить чего-нибудь «посущественнее», пусть и попроще, но покрепче. Недалеко от себя Ксения услышала чуть приглушенный возглас по-русски одного из подобных «страждущих» типов, обращенный к запотевшему охлажденному графинчику с бесцветной жидкостью: «А вот и она — услада наша, слеза! Я, судари мои. испугался было, поставят или нет? Решили все ж таки уважить русского человека. А без нее беда, кусок в горло не полезет!» Девушку покоробило: «И здесь все то же, как в кабаке! Хоть бы отдохнули от нее: столько всего кругом, изысканные вина, нет, водки ему извольте „поставить“ — в этом-то как раз наша беда! Поистине, слеза народа русского…» Не была Ксения ханжой и, хотя всем прохладительным напиткам предпочитала ситро, не прочь была поднять бокал шампанского в Рождество или на Пасху разговеться рюмочкой сладкой «запеканки». Понимала она и своего отца: тот, войдя в дом с морозу, приказывал подать к обеду «беленькой» и согревался стопочкой под «холодное», но пьянство ради пьянства, ради тупого забытья вызывало у Ксении отвращение: сколько добрых мужиков в Дивном сгубила эта отрава, сколько богемы спилось на ее глазах, и какие таланты!
Сильно пьющих людей она даже боялась: «Избави Бог полюбить такого человека!»
Тем временем Пуанкаре произнес речь во славу нерушимого франко-русского единства, о вечной дружбе Великой республики и Великой империи и их военном союзе с Королевой морей Британией. Под одобрительные возгласы и «ура» президент поднял первый бокал, и церемониальный оркестр загремел «Боже, Царя храни!». Слушали, естественно, стоя. Мощный хор мужских голосов воодушевленно повторял куплет за куплетом, высокие женские голоса подтягивали, как могли. Ксения заметила, что кого-то даже душат слезы, но иные в то же время едва открывали рот. Сама Ксения пела искренне: как она могла не любить своего Государя и все, что с ним связано? Эту любовь она впитала с молоком кормилицы. За «Молитвой русского народа» [76]последовала боевая «Марсельеза». Французы старались вовсю, прижимая руку к сердцу, однако среди них были такие, что демонстративно не пели, зато приметливая балерина услышала, как горланят по-французски ее соотечественники, певшие с неохотой «родной» гимн. «Опять политика… Но как они могут?» — подумала Ксения. У нее были свои ассоциации, воспоминания, связанные с «Марсельезой». Очень впечатлительная и обладавшая подлинно творческим воображением, она словно бы видела катившуюся с гильотины голову Марии-Антуанетты, море невинной крови, пролитой под звуки этой революционной песни. В 1905 году, когда Россия гремела взрывами и полыхала кострами дворянских усадеб, в Дивное однажды прорвался «агитатор» из Москвы, смущал крестьян, зачитывая воззвания каких-то «советов», распевал страшные строки:
Мужики быстро скрутили его и притащили на барский двор, требуя расправы. Отец-генерал брезгливо поморщился, запретил творить беззаконный самосуд и велел отправить «баламута» в уезд, к исправнику. «Это сумасшедший, Ксеничка. Из больницы сбежал, в уезде его успокоят, вылечат», — рассеянно бормотала мама, а девочка смотрела, как дрожат ее руки. Довольно скоро Ксения поняла, что за «сумасшедший» тогда к ним пожаловал. Неприязнь к этой братии осталась у нее навсегда.
Теперь, в парадном зале Люксембургского дворца, при исполнении республиканского гимна она стояла только из приличия, боясь упасть в обморок от усталости и жажды, мучившей ее еще с самого спектакля. Когда «испытание» Марсельезой закончилось, танцовщица поискала глазами стакан воды, но, не заметив нигде даже содовой, взяла с подноса, который держал шоколадный истукан-слуга, дитя природы из какой-нибудь африканской колонии, бокал шампанского. Осушив его до дна, Ксения почувствовала, как у нее пошла кругом голова и стали предательски подкашиваться ноги. «Сколько раз я себе говорила — на пустой желудок ни в коем случае нельзя пить шампанское, тем более на официальных приемах. Теперь вот голова кружится — не хватало еще, чтобы кто-нибудь заметил, как меня повело». Будто бы невзначай балерина облокотилась на стол и посмотрела вокруг: не наблюдают ли за ней?
К счастью, как раз в этот момент подали горячее: свинину-бешамель, фазана, политого мудреным ароматным соусом, и снова вина, теперь уже крепленые — портвейн, мадеру, херес, кагор коллекционных сортов.
Изысканные блюда тут же вызвали самый живой интерес большинства присутствующих. Похоже, никому теперь и дела не было до такого невинного конфуза, как легкое опьянение Ксении Светозаровой, — она и сама вскоре о нем забыла.
Русские гости, не изменяя своей привычке, все еще продолжали «ударять» по водке, тонкие ценители смаковали знаменитые коньяки, сравнивая их с шустовскими [77]. Ксения прислушивалась к разговорам. Избранные говорили об искусстве, спорили о фовистах, Пикассо, о «лучизме» Ларионова и Гончаровой — новейшем явлении в живописи, о Дебюсси, Равеле. Кто-то, отстаивая академический канон, превозносил Энгра, кто-то ниспровергал старое и кричал, что будущее за футуризмом Маринетти, экспериментаторством Аполлинера. Среди приглашенных наверняка были знаменитости, но молодая балерина не знала в лицо никого из тех, кто был вокруг, хотя любила новую французскую поэзию, восхищалась Малларме и нежнейшим Верленом (потом ее представили самому Равелю, который даже поцеловал ей руку и заметил, что Белое и Черное в природе неразделимы, a «mademoiselle» удалось проиллюстрировать этот мистико-философский постулат посредством восхитительной пластики). Большинство присутствовавших все же были заняты непосредственно ужином, разговорами об изменчивой парижской погоде («Будто в Петербурге она отличается постоянством», — подумалось Ксении) и светскими сплетнями. По мере того как горячительное на столах убывало, языки приглашенных все более развязывались.
Заговорили о военной мощи Антанты, кто-то «по секрету» сообщил, что господин Пуанкаре в скором будущем собирается с визитом к своему Августейшему союзнику и другу Императору Nicolai Alexandrovitch, затем и вовсе увлеклись обсуждением женских достоинств… Ксении стало бы, вероятно, совсем скучно, если бы наконец не подали десерт, которым увлеклась и она. Сладкое было одной из немногих ее слабостей. Кажется, сам глава Французской Академии искусств провозгласил тост за взаимообогащение двух великих культур и за блестящий русский балет — оглушительный залп пробок, брызжущая пена шампанского напоминали гостям строки из «Онегина* о «вине кометы». Ксения с музыкальным звоном коснулась своим фужером бокала стоявшей рядом дамы, пригубила искрометное вино и только тут заметила, что важная француженка жаждет знакомства. Это была madame в возрасте бальзаковской героини, поражавшая блеском дорогих украшений, свисавших с нее, как гирлянды с рождественской елки. Уж на что Ксения была далека от страсти к драгоценностям, часто скрывающим истинную сущность их обладательниц, и то не могла оторвать взгляда от колье, усыпанного сверкающими в свете канделябров бриллиантами, с одним крупным солитером [78], равно как и от уникальных серег незнакомки. Дама поймала на себе взгляд юной звезды и, покровительственно улыбаясь, уверенно приблизилась к той:
— Вижу, вам тоже нравится? Я так и знала, хотите точно такой же гарнитур или даже еще импозантнее?
VIII
Ксения тотчас смутилась и покраснела, было неловко за то, что она так пристально рассматривала чужие украшения и мадам поймала ее взгляд. Одновременно балерина удивилась манере дамы знакомиться. До сих пор она была убеждена, что во французском свете все предельно галантны и подчеркнуто деликатны в обращении, поэтому особа, которая, даже не удосужившись представиться, ни с того ни с сего стала предлагать ей драгоценности, показалась Ксении даже вульгарной: «Вот вам и „Fêtes galantes“» [79].