— Я вроде как подумал, — сказал Дылда Муму. — В честь сами знаете кого. — Сунув руку в карман, он вытащил оттуда полумаску того же черного атласа, что и лацканы пиджака, с длинными завязками из черной ленты. — Не повредит добавить к представлению чуточку загадки.
Роза была удивлена не меньше Джо. Она так широко заулыбалась, что аж уши заломило.
— Джо, — вымолвила она, — ты только посмотри.
— Спасибо, — сказал Джо. — Я сейчас… — Прикованный к кровати своей наготой, он устроил целое шоу из попытки подняться.
— Да брось ты ему полотенце, — сказал Розе отец. — Пусть как следует нас поблагодарит.
Джо выбрался из постели, обматываясь покрывалом. Он завязал его узлом на поясе, а затем взял у Дылды Муму синий смокинг. Последовало довольно неловкое объятие, после чего отец Розы вытащил из кармана фляжку и, в результате почти безнадежного обшаривания окружающего хаоса, все же сумел найти стакан, лишь слегка запачканный отпечатком губной помады.
— За Удивительного Кавалери! — провозгласил Муму, поднимая стакан виски с розовым краешком. — Который… смею ли сказать?
— А ты посмей, — сказала отцу Роза, чувствуя, что густо краснеет.
— В общем, я просто вижу, что в такой маленькой семье, как эта, определенно найдется место для еще одного. — И Муму немедленно выпил.
Почти пьяная от счастья, Роза в тот момент наблюдала за лицом Джо, а потому ясно увидела мелькнувшую там боль.
— У меня уже есть семья, — тихо проговорил Джо.
— Ах, да… Джо, ей-богу, я же знаю. Я просто…
— Извините, — тут же сказал Джо. — Очень грубо с моей стороны. Спасибо вам большое за все. За костюм. — Он поднял смокинг. — За вашу доброту. За Розу.
Джо почти спас ситуацию, и они позволили ему подумать, будто он и впрямь ее спас. Однако не прошло и минуты, как отец Розы сбежал из спальни. А Джо и Роза, по-прежнему голые, так и остались сидеть на кровати. Оба внимательно смотрели на пустой синий костюм.
4
Последнее письмо, полученное Джо от матушки, было отправлено из почтового отделения на Островней улице, как того требовал закон, между часом и тремя часами дня. Гласило это письмо следующее (черные полоски в тексте отмечали грубый транзит цензорского пера):
Дорогой сын!
Это поистине головоломка, достойная лучших психиатров, что человеческая жизнь может быть абсолютно пустой и в то же самое время доверху полной надежды. После отъезда Томаса нам было бы уже незачем жить, если бы не сознание того, что он находится на пути к воссоединению с тобой в том счастливом государстве, которое столь радушно приняло тебя в своем лоне.
Всем нам настолько хорошо, насколько можно было ожидать, учитывая постоянные приступы раздражения у Танте Лу [ «Танте Лу» было семейным обозначением нацистского правительства Праги]. Твой дедушка почти полностью оглох на левое ухо из-за инфекции. Правое ухо также частично ему отказало. А потому отныне он обитает в царстве разговоров на повышенных тонах и стойкой невосприимчивости к любым аргументам. Последнее является ценным качеством для сохранения хладнокровия в окружении наших Дорогих Друзей [т. е., семьи Кацев, с которыми Кавалеры делили двухкомнатную квартиру], и порой я склонна всерьез верить, что папа только притворяется глухим — или, по крайней мере, что он намеренно организовал себе глухоту. Моя кисть так до конца и не залечилась — она так никогда и не залечится в отсутствие хххххххххх питания, — и в скверную погоду она совершенно бесполезна, однако в последнее время у нас тут был целый ряд хороших деньков, и я продолжила работу над «Новым истолкованием сновидений» < Утрачено.>, хотя [? запачканная] бумага доставляет мне ххххххххххх досаду. Мне также приходится вымачивать ленты для старой пишущей машинки в хххх.
Прошу тебя, Йозеф, не надо больше беспокоиться и тратить время на попытки выгадать для нас то, чего ты с помощью твоих друзей сумел добиться для твоего брата. Этого достаточно. Более чем достаточно. Твой покойный отец, как тебе известно, страдал хроническим оптимизмом, но мне и любому, не пораженному непроходимой глупостью или тяжелой глухотой, ясно, что мы хххххххх, а также что нынешнее положение дел продлится даже дольше, чем любому из нас потребуется. Отныне ты должен жить там ради себя, вместе с твоим братом, и отвратить все свои мысли от нас и от ххххх.
Я уже три месяца не получала от тебя ни словечка, и, будучи уверена в том, что ты продолжаешь исправно писать, я воспринимаю это молчание, пусть даже ненамеренное, как некий намек. Скорее всего это письмо до тебя не дойдет, но если такое все же случится, тогда, пожалуйста, послушай меня. Я хочу, Йозеф, чтобы ты нас забыл, раз и навсегда нас забросил. Не в твоей натуре так делать, но ты должен. Говорят, что призракам больно навещать живых, и меня мучает мысль о том, что наше скучное существование помешает тебе наслаждаться своей молодой жизнью. ТЫ должен перевернуть ситуацию, добиться того, что по праву тебе принадлежит, и ты представить себе не можешь, как я радуюсь, воображая тебя стоящим на яркой и людной улице в том городе свободы и джазовой музыки. Но тебе больше нельзя тратить ни секунды на заботу о нас, существующих в этом городе хххххх! Нет, ни в коем случае.
Я не стану снова писать тебе, если только не получу новостей, которых тебя по справедливости нельзя будет лишить. А до тех пор ты должен знать, мой мальчик, что ты в моих мыслях ежесекундно — как наяву, так и во снах (с клинической точки зрения весьма интересных).
Это письмо лежало в брючном кармане нового смокинга Джо, когда он входил в кремово-золотой главный танцевальный зал отеля «Пьер». Он уже много дней носил его с собой — невскрытым и непрочитанным. Всякий раз, как Джо задерживался, чтобы обдумать такое свое поведение, он находил его совершенно шокирующим; однако он никогда не задерживался слишком надолго. Всплеск чувства вины, не сомневался Джо, омывавший радиантные нервы его солнечного сплетения, когда он вдруг вспоминал о невскрытом письме, был столь же интенсивен, как все то, что он испытал бы, сломав хрупкую печать и выпустив на волю привычно-серое смешение дурных снов, голубиных перьев и сажи. Каждый вечер Джо не глядя брал письмо и клал его на туалетный столик. А утром перемещал в карман свежих брюк. Неточно было бы сказать, что оно лежало там тяжким камнем, затрудняя его продвижение по городу свободы и джаза, или ловило его как кость в горле. Джо было всего двадцать лет, и он по уши влюбился в Розу Сакс, на дико-схоластический манер двадцатилетнего молодого человека в самых мельчайших подробностях видя вокруг себя свидетельство систематического улучшения целого и доказательство благости сотворения мира. К примеру, он любил волосы Розы во всех формах, какие они только принимали на ее теле: легкую поросль на верхней губе, пушок на ягодицах, периодические щупики, что тянули друг к другу ее брови в промежутках между выщипываниями, грубый лобковый ершик, который она позволяла ему выбривать в форме крыльев бабочки, густые, пахнущие дымом кудри на голове. Когда Роза работала с холстом в своей комнате на верхнем этаже дома, у нее была привычка в минуты задумчивости стоять подобно цапле на левой ноге и нежно массировать ее большим пальцем правой, с выкрашенным в красно-лиловый цвет ногтем. Странным образом этот лиловый оттенок заодно с отголоском созерцательной детской мастурбации всякий раз поражали Джо не только своей прелестью, но и глубиной. Пара дюжин вполне обыкновенных детских фотографий — зимний комбинезончик, лошадка, теннисная ракетка, нависающее крыло «доджа» — служила для Джо неистощимым источником удивления, сведений о том, как Роза существовала до их знакомства, а также грусти по поводу того, что сейчас из десяти миллионов минут того черно-белого существования с аккуратными зубчиками по краям он не обладал ничем, кроме этих скудных свидетельств. Только приведенные в полную боеготовность стандарты капитальным образом сдержанного и разумного характера удерживали Джо от постоянной болтовни как друзьям, так и незнакомцам про каперсы, которые Роза подкладывала в куриный салат (именно так делала ее покойная матушка), кипу сонных слов, что ночь за ночью скапливалась возле ее кровати, ландышевый запах ее мыла для рук и тому подобное. Его изображения Джуди Дарк в наимоднейших нарядах и купальных костюмах, срисованных из «Вог», а также ее крылатого альтер эго в обтекаемой формы лифчике и трусиках становились все более рискованными и чувственными — как будто Лунная Бабочка получила от тайного совета Самого Секса приращение силы, подобное тому, что в самом начале войны было пожаловано Эскаписту. В конечном итоге на некоторых панелях, приобретших для американских мальчиков поистине сакральную и тотемическую важность, Бабочка оказалась на грани полной наготы.