После того, как фокусник снова удалился во тьму за занавеской, но уже без пиджака и жилета, миссис Гудини осведомилась, не может ли она положиться на доброту и терпение устроителя шоу и принести своему мужу стакан воды. В конце концов прошел уже час, и, как все ясно могли видеть, теснота темного шкафчика и напряженность усилий Гудини дорого ему стоили. Честный спортивный дух возобладал. На сцену был доставлен стакан воды, и миссис Гудини отнесла его своему супругу. Пять минут спустя Гудини в последний раз вылез из шкафчика, точно круговой чашей победно размахивая над головой разъятыми наручниками. Толпа тут же испытала нечто вроде мучительного коллективного оргазма — «кризе», как по-немецки назвал это Корнблюм, — в котором безумный восторг смешивался с отчаянным облегчением. И лишь очень немногие, пока судьи и разные знаменитости поднимали волшебника на руки и несли по всему театру, заметили, что подергивающееся лицо великого мастера заливают слезы бешеного гнева, а вовсе не триумфа, что его голубые глаза горят жгучим стыдом.
— Он был в стакане воды, — догадался Джо, сумев наконец совладать с несравнимо более легким вызовом в виде брезентового мешка и немецких полицейских наручников, утяжеленных картечью. — Ключ.
Массируя своей особой мазью воспаленные полоски на запястьях Джо, Корнблюм сперва кивнул. А затем плотно сжал губы, хорошенько подумал и наконец покачал головой. Массировать руки Джо он перестал. Старый фокусник поднял голову, и его глаза, что бывало достаточно редко, встретились с глазами юноши.
— Это была Бесс Гудини, — сказал Корнблюм. — Она идеально знала лицо своего мужа. И могла прочесть на нем печать поражения. Могла подойти к представителю газеты. Могла со слезами на глазах и краской на плечах и груди попросить тщательно обдумать полный крах карьеры ее мужа, когда на другой чашке весов лежал всего-навсего броский заголовок в завтрашней утренней газете. Могла мелкими шажками, с серьезным лицом отнести своему мужу стакан воды. Нет, Гудини освободил не ключ, — заявил старый фокусник. — Его освободила жена. Другого выхода не было. Такое было просто невозможно — даже для Гудини. — Он встал. — Только любовь может взломать пару вставленных друг в друга замков Брамаха. — Тыльной стороной ладони Корнблюм потер свою ободранную, шелушащуюся щеку. Джо показалось, что старый фокусник сейчас на грани того, чтобы поделиться каким-то схожим примером высвобождения из собственного опыта.
— А вы… вы… вам когда-нибудь?..
— На сегодня урок закончен, — сказал Корнблюм, резко защелкивая крышку коробочки с мазью, а затем снова умудряясь встретиться глазами с Джо, причем на сей раз не без определенной нежности. — Можешь идти домой.
Впоследствии Джо нашел весьма серьезную причину сомневаться в оценке той ситуации Корнблюмом. Знаменитый вызов с наручниками от лондонской газеты «Миррор» произошел, как выяснилось, в «Ипподроме», а вовсе не в «Палладиуме», и в 1904 году, а не в 1906-м. Многим комментаторам, и среди них близкому приятелю Джо Уолтеру Б. Гибсону, показалось, что все представление, включая просьбы лучшего освещения, времени, подушки и, наконец, стакана воды, были заблаговременно обговорены Гудини с представителем газеты. Некоторые зашли так далеко, что даже утверждали, будто Гудини сам изобрел эти наручники и просто дурачился, изображая отчаянную борьбу в темном шкафчике — тогда как на самом деле он читал там газету или удовлетворенно гудел себе под нос в тон музыке, что доносилась из оркестровой ямы.
Тем не менее, увидев, как Томми со слабой, неуверенной улыбкой на лице выходит на самую высокую крышу города, Джо ощутил в афоризме Корнблюма пусть даже и не фактическую, но страстную и неистовую правду. Многими годами раньше он вернулся в Нью-Йорк с намерением, если это возможно, найти способ воссоединиться с единственной семьей, какая у него в целом мире еще осталась. А вместо этого Джо, то ли страхом, то ли его мажордомом-привычкой, оказался замурован в своем тайном шкафчике на семьдесят втором этаже Эмпайр-стейт-билдинг, где ему исполняли серенады неустанно импровизирующий оркестр воздушных потоков и скрипки ветров, гудение туманных горнов и меланхоличных пароходов, заунывное континуо минующих здание «ДС-Зс». Подобно Гарри Гудини, Джо так и не удалось выбраться из расставленной самому себе ловушки; но теперь любовь мальчика захватила его и наконец-то, отчаянно моргающего, подвела к огням рампы.
— Это трюк! — воскликнул пожилой светловолосый вояка, в котором Джо узнал Харли, главу частной полиции здания.
— Это просто уловка! — сказал плотного телосложения молодой человек, стоящий рядом с Сэмми. — Разве не так?
— А еще это страшная заноза в заднице, — добавил Харли.
Джо потрясло зрелище обвисшего лица Сэмми. В свои тридцать два года его кузен стал бледным, точно сдобная булочка, и, похоже, наконец-то обзавелся глубоко посаженными глазами всех Кавалеров. Сэмми не особенно изменился, и в то же самое время выглядел совершенно иначе. Джо показалось, как будто перед ним стоит смышленый самозванец. Затем из обсерватории появился отец Розы. С выкрашенными в медно-красное волосами и вечной молодостью на щеках, свойственной некоторым жирягам, Дылда Муму словно бы вовсе не изменился, если не считать того, что невесть почему он был одет совсем как Джордж Бернард Шоу.
— Здравствуйте, мистер Сакс, — сказал Джо.
— Привет, Джо. — Как отметил Джо, Муму опирался о тросточку с серебряным набалдашником, причем в манере, предполагавшей, что эта тросточка — не жеманство (или не совсем жеманство). Пожалуй, это была единственная заметная перемена. — Как поживаешь?
— Спасибо, лучше не бывает, — отозвался Джо. — А вы?
— У нас все отлично, — сказал Дылда Муму. Он казался единственной персоной на палубе (включая детей), испытывавшей неподдельный восторг при виде Джо Кавалера, в синих кальсонах стоящего на высоком поребрике Эмпайр-стейт-билдинг. — По-прежнему по уши в скандалах и интригах.
— Очень за вас рад, — сказал Джо и улыбнулся Сэмми. — Я смотрю, ты малость весу набрал?
— Самую малость. Бога ради, Джо. Чего ради ты там торчишь?
Тут Джо перевел внимание на мальчика, который как раз его на этот поступок и сподобил — вынудил встать на самую верхотуру города, в котором он сам себя похоронил. Почти лишенное выражения, лицо Томми тем не менее было приковано к Джо. Вид у мальчика был такой, словно он испытал тяжкие муки, пытаясь поверить увиденному. Джо искусно пожал плечами.
— Разве ты моего письма не читал? — спросил он у Сэмми.
И с этими словами Джо резко отвел руки назад. До сих пор он приближался к своему трюку, исследуя его с сухой бесстрастностью инженера, обговаривая с приятелями у Таннена, изучая секретную монографию Сиднея Раднера, посвященную неудавшемуся, но тем не менее восхитительному прыжку Хардина с Парижского моста в 1921 году. [13]Теперь же, к собственному неподдельному удивлению, Джо вдруг обнаружил, что ему не терпится приступить к делу.
— Я слышал, что ты собираешься покончить с собой, — сказал Сэмми. — Но про исполнение фокуса «Чертик на ниточке» там ничего не говорилось.
Джо тут же опустил руки. Замечание было вполне уместным. Да, конечно, проблема заключалась в том, что письмо написал вовсе не он. Напиши его он, там, надо думать, не было бы никакого обещания совершить публичное самоубийство, да еще так по-дурацки, в изъеденном молью костюме. Однако Джо без вопросов распознал в этой идее свою собственную, только пропущенную через дико усложняющее ситуацию воображение. И воображение это больше всего остального — куда больше копны черных волос, нежных рук или невинного взора мальчика, где виделась неизбывная нежность сердца и аура вечного разочарования — напомнила Джо его погибшего брата. Однако, выполняя вызов мальчика, он почувствовал себя обязанным сделать несколько необходимых поправок.
— Вероятность смерти очень мала, — сказал Джо, — хотя она безусловно есть.
13
«Прыжок с Парижского моста 1921 года: воспоминания о Хардине»; Нью-Йорк; напечатано частным образом в 1935 году. Ныне в коллекции профессора Кеннета Сильвермана.