Онгора услышал голос этого конкретного господина в таверне неподалеку от квартала, где жил Сервантес. Обернувшись, он увидел злобное багровое лицо и маленькие светлые глазки. И отметил про себя раздражающую манеру громогласно что-то утверждать, одновременно храня скучающий вид. Онгора, увидев смертоносного вида шпагу этого господина, на полметра длиннее установленного размера, и услышав нижеследующий бессвязный разговор, понял, что обрел того, кто ему требуется. Онгора, насколько у него еще сохранилась легкость духа, счел забавным, что, задираясь, тот принялся рассуждать о силе предсмертного покаяния.
Его избранник втолковывал нализавшемуся пикинеру:
– Значит, мне тебя прикончить и шепнуть на ухо быстрое благословение, и вот ты, пожалуйста, новоприбывший на Небеса; Иисус и все святые приветствуют тебя и показывают райские виды, это тебе-то, в ком добродетели не больше, чем в туче мух над навозной кучей!
Пикинер сказал слабым голосом:
– Да, может, я и плохой человек, но верую в милосердие Господне. И тем спасусь.
– А! Гульфик за тебя разговаривает, не иначе! Ведь если человек преставится внезапно в сражении, если ударит в него пушечное ядро и разорвет на тысячу кусочков, у какого кусочка хватит ума, да и времени, чтобы покаяться? Дурость думать, будто человеку военной профессии есть толк от покаяния. Если солдат получает плату от императора, на Небесах-то это какая монета? Может ли солдат – ну да, все эти его кусочки – встать перед Богом на Небесах и сказать: будьте добреньки, сударь, ваша честь, замедлите для меня ядро это на секундочку, и я быстрехонько отчитаюсь в моих грехах, прежде чем проклятущая штука в меня вдарит! И будьте добреньки, ваша честь, вы уж извините мой вид, как чугунное это ядро разделало меня на сто кусочков, и, уж конечно, ни один из них без общества другого не может ни единого греха припомнить. Пикинер был тугодумом, но его познания в богословии отличались несгибаемостью.
– Так разве же вы все, ну, друзья-солдаты и ты сам, не получаете отпущение грехов всем скопом? То есть перед началом сражения? Вот дело и в шляпе.
– В шляпе! – сказал его собутыльник. – Моча разбавленная! Опять-таки подумай, и выйдет одна чепуха. Завтра обдумай на свежую голову, да хорошенько, и сообразишь: если в полку одних поубивали, а другие живы, и те заявятся на Небеса, и Бог скажет, а он большой умник и на стороне попов: «А где остальные?», а вы скажете: «Да, сударь, ваша честь, некоторые живы остались», а он скажет: «Ну, вам сюда ходу нет, отпущение-то было общее», и деваться тебе некуда.
Пикинеру оставалось только поникнуть перед такой логикой.
– Отпущения, – продолжал его собутыльник, – они для дураков, которые не сумели бы найти путь на Небеса, даже веди туда амбарные ворота, достаточно широкие и для слона!
Онгора увидел свой шанс. Он ловко сдвинул пикинера в сторону, легонько его оттолкнул и, заняв его место, сказал:
– И должно отпущение быть одинаковым для всех людей, не важно, каковы они?
Пикинер облегченно удалился.
Холеричный господин расстегнул пару пуговиц и даже не моргнул на подмену собеседника.
– Я умру с чистой совестью, – сказал он, хотя тема ему уже приелась, – моей собственной выделки, а не по выбору какого-нибудь вонючего попа с тысячью пащенков и сундуком подкупов под полом!
Тут уж Онгора окончательно убедился, что нашел своего идеального убийцу.
– Ну а если бы вы совершили преступление, – сказал он, – как бы вы согласовали его со своей совестью?
– А что такое преступление, ваша милость? – саркастически вопросил холеричный господин. – Если император отправляет меня убивать по всем дням, кроме субботнего? И если меня высекут за кражу овцы у крестьянина, когда моя армия сожгла его деревню? Совесть? Да попросите совести у попа, и он продаст вам любую на выбор. А теперь, – сказал холеричный господин, внезапно вскипая, – что это еще за вопросы, прокляни Бог вашу неведомую шкуру!
– Может быть, я могу обеспечить вам золото на покупку этой совести, – негромко сказал Онгора.
– Посри в мои сапоги, а я поссу в твою шляпу! – грязно выразился холеричный господин. – Приходи с золотом, и я куплю, что мне требуется, и уж совесть в самую последнюю очередь! А теперь, проклятый, облезлый, тухлый, червивый кусок дерьма, подавай свое дельце, не то я тебя исполосую прямо на месте! – Он мигом вскинул край плаща на плечо Онгоры и придержал его там одной рукой, а другой выхватил остро наточенный кинжал. Так как он заулыбался с приторным благодушием, а кинжал держал низко, никто не мог увидеть, что Онгоре угрожает опасность.
В восторге, что его розыски увенчались таким эффектным результатом, Онгора не дрогнул и положил мешочек с золотом перед холеричным господином. Золото звякнуло, ударившись о столешницу, а Онгора снова устремил спокойный взгляд на злобное лицо перед собой.
– Вознаграждение за небольшую услугу, которая не составит никакого труда человеку с таким оружием и с такими принципами, как у вас, – сказал он ласковым шепотом.
– И в чем она заключается, эта небольшая услуга? – сказал холеричный господин, успевший остыть.
– В избавлении этого мира от моего врага, – быстро сказал Онгора. – Ты узнаешь, кто он, и тогда тебе самому выбирать, дать ему отпущение или нет.
Юмора Онгоры холеричный господин не воспринял.
– У тебя злости в достатке, – сказал он, – так почему ты сам не избавишь себя от этого врага?
– Мне надо быть в других местах, – быстро солгал Онгора. С тех пор, как он проиграл в поединке со старым Рыцарем, его капризные нервы не допускали новой встречи, исход которой он не предрешил бы заранее.
– Значит, известно, что он твой враг, – сказал холеричный господин, – этого мне достаточно. – Кинжал исчез, а с ним не менее быстро и золото. – Так когда?
– Теперь, – сказал Онгора, пытаясь справиться с восхитительным трепетом, что его замыслы так близки к осуществлению. – Сегодня ночью. Я провожу тебя.
Поединок во мраке
Убийцу по найму звали Гаспаром. Онгора быстро вывел его на дорогу к любимой таверне Сервантеса. Сервантесу по пути домой придется пройти мимо места, где они будут его поджидать. Онгора описал его: высокий мужчина приятной внешности, обычно преисполненный упоения и пива. Если бы Онгора задержался на своем описании, то заметил бы, что в нем нет и намека на повод для ненависти. Но он продолжал все тем же мягким тоном задумчивой угрозы и предупредил Гаспара, что предназначенная ему жертва хотя и выглядит благодушно, но всегда при оружии по праву ветерана и умеет им владеть.
Затем Онгора ушел. И Гаспар, пока уличные факелы догорали, нашел себе для ожидания укромно-коварную тень.
На самом же деле Онгора никуда не уходил. Незаметно для Гаспара он нашел себе дверную нишу менее, чем в десяти метрах от него. Его план требовал проверить, что Гаспар действительно убил Сервантеса. А затем, едва Гаспар сбежит с места преступления, окончательно обеспечить превращение своего мучителя в труп. Рука Онгоры дернулась, и он коснулся кинжала за поясом. Он представил себе, как торжествующе улыбнется в мертвое лицо Сервантеса. Как будет пинать ногами труп, как пройдется подошвами по творческим замыслам этого недавнего писателя, а теперь падали.
Он закутался в плащ поплотнее и предался ожиданию.
Вот так двое убийц поджидали Сервантеса в ночь его триумфа.
Появился, однако, не Сервантес, а Старый Рыцарь. Подчиняясь внутреннему зову, он прервал свое бдение перед Святым Граалем и отправился на розыски того, что истолковал как страшную опасность, угрожающую его другу сэру Галахаду.
Преимущество Старого Рыцаря заключалось в том, что без света догоревших факелов на улице или от фонаря, которому полагалось быть в руке предполагаемой жертвы, Гаспар попросту ничего не видел. Он только слышал странное полязгивание шагов Старого Рыцаря, и внезапно голос произнес пугающе близко: