— Ну, что же вы — жрите свое угощение!
— Не нужны нам угощения…
— Эх, проклятые! Для того ли из такой дали я добирался сюда, чтобы кормить-угощать сорок каландаров?! — с укором сказал Гёроглы и повернул назад.
Каландары отправились по домам. Несколько каландаров отдали богу душу с перепугу, у других от страха рот и нос обметало, три месяца оправиться не могли.
Гёроглы вернулся в мейхане. Выпил чаю и, покуривая, размышлял:
"Трудно прожить год, живя пять дней в одном месте, пять дней в другом. Надо бы найти легковерного, недалекого человека, чтобы взял меня к себе приемным сыном. Так пройдет год, наступит срок, и великий господь возвратит мне коня".
Позвал он в мейхане одного торговца, да и продал ему все зерно. Выручку положил в карман и отправился на базар.
Шел Гёроглы по базару, заметил седобородого торговца и сразу понял, что это именно тот, кто ему нужен. Приблизился, опустился на колени и почтительно поздоровался. А старик вместо ответа ударил его в грудь тыльной стороной ладони.
— Почему ты бьешь меня, отец?
— Я ударил тебя потому, что падишах объявил через глашатаев: "Если с кем заговорит чужеземец на туркменском языке и тот примет его к себе в дом или если он станет разговаривать с чужеземцем, он будет казнен, а имущество его отдадут на разграбление, да еще будет взыскано десять золотых". Вот потому я и ударил тебя.
— Отец! Я не туркмен. Я долго жил среди туркмен, я знаю их язык, привык к туркменам.
— Коли ты не туркмен, то откуда же ты родом?
— Я родом из Беджана.
Оказалось, что мать этого старика тоже была из Беджана. Получилось, что старик чуть ли не родич ему…
— Земляк, а что ты тут делаешь?
— Некуда мне идти, отец, негде голову приклонить. Хотел бы я заменить сына тому, у кого нет сына, заменить дочь тому, у кого ее нет.
— Ох, у меня нет сына. Будь мне сыном!
— Отец! Неужели ты не видишь? Конечно, я твой сын, — с жаром ответил Гёроглы. А когда кончился базарный день, взвалил на себя хурджин старика и пошел следом за ним, как сын.
Старик расспрашивал Гёроглы о стране своей матери, о разных краях, проверял, знает ли он то-то и то-то. Ну а Гёроглы — где только он не побывал! Он все правильно называл — где мечети, где какой мост, где кладбище, заросшее гребенщиком, где каменные колодцы…
Придя в дом старика, он отдал ему всю выручку от продажи зерна.
— Да у тебя, сын мой, заработок неплох.
— Э, отец, если надо будет, я могу заработать и больше.
Чем же теперь стал заниматься Гёроглы?
На другой день отправился он один на нишапурский рынок как каландар. Он шел, думая, что идет по прямой улице, но то и дело попадал кому-нибудь во двор, то в тупик. Заблудившись, глядел он в небо, стоял в растерянности. "Нет, это никуда не годится. Надо хорошенько знать улицы, иначе ничего не получится", — размышлял Гёроглы. Повстречал он четырех каландаров, которых не знал раньше. Пошли они вместе.
Выклянчив немного денег и кой-какую одежонку, шли они после окончания базарного дня. Гёроглы не знал дороги. Он громко разговаривал, а от его топота содрогалась земля. Один каландар сказал:
— Послушай, друг, ступай потише, да и говори вполголоса!
— А почему? — удивился Гёроглы.
— Да будет тебе известно, что идем мы как раз мимо конюшни Гыр-ата, коня суннита Гёроглы из Четырехгорного Чандыбиля. Если, проходя мимо, будешь шуметь, плохо тебе придется от падишаха.
О Гыр-ате Гёроглы как раз и хотелось услышать.
— Сколько человек его охраняют?
— Четыре конюха.
— А где ворота?
— Вон там, видишь?
Едва они поравнялись с воротами, Гёроглы сказал:
— О друзья! Я болен тяжелой болезнью. Вот-вот приступ начнется. В другие дни это случалось чуть позже.
— Слушай, друг, а что ты делаешь, когда у тебя бывает приступ?
— Обычно во время приступа я убиваю одного-двух человек. Если не пролью чьей-либо крови, болезнь не проходит. Как будет нынче, не знаю…
— Э, приятель, связались мы с тобой, видно, на свою беду. Пока не начался приступ, раздели по чести нашу добычу.
— Что ж, давайте разделим, — согласился Гёроглы и, скрестив ноги, уселся на краю супы: деньги он клал себе в карман, а одежонку каландарам бросал.
— Слушай, друг, так негоже! Дай и нам денег!
— А одежонки с вас не хватит?
— Мы же с утра ходим вместе и кричим все одинаково. Надо и деньги поделить, — возразил один каландар.
Гёроглы выкатил глаза, вытянул вперед руки и сжал кулаки.
— Смотрите, начинается моя болезнь! Началась уже…
Каландары перепугались и закричали:
— Мы согласны, мы согласны!
Гёроглы простился с ними…
Между тем зашло солнце, оводы перестали летать. Гёроглы подошел к воротам, толкнул их — они были заперты изнутри на замок. На другой стороне конюшни в стене было отверстие, через которое выкидывали навоз. Гёроглы сунул руку, да и сам кое-как протиснулся. Попал в конюшню и увидел Гыр-ата. Подбежал к нему, стал гладить, целовать его в лоб.
— О ты, мой бесценный, ненаглядный, мой верный товарищ в плохие дни, мой Гыр-ат, — восклицал Гёроглы. Приглядевшись, Увидел, что конюхи не разнуздали коня и оставили стреноженным, видимо, боялись подойти. И вода и ячмень — все было в каменном стойле. Да не дотянуться до них коню.
Гёроглы снял узду, путы, подвел Гыр-ата к воде, к корму, снял седло и увидел, что оно врезалось в хребет, ребра коня пересчитать можно, в каждом глазу накопилось с кулак грязи.
Почистил коня Гёроглы, погладил, надел попону и направился в комнату для конюхов.
Заглянув в дверь, увидел четырех конюхов: сидят, степенно ведут беседу, ждут, когда сварится мясо, месяц-то был рамазан. И Гёроглы стал ждать-поджидать.
Конюхи достали мясо яхна из котла и разложили на скатерти.
— Пусть яхна немного остынет, да и дойдет, а тем временем и наступит селалик. Подремлем часочек, а потом и за еду примемся, — решили конюхи. Улеглись и тотчас уснули.
Гёроглы вошел в комнату, покурил, выпил чаю.
На крюке висел хурджин. Гёроглы снял его, завернул в скатерть мясо яхна и уложил в хурджин. Сверху положил чайник, пиалы, чай, табак, сахар, набат — все взял, битком хурджин набил. Словом, так подчистил комнату конюхов, как удар молнии не подчистил бы.
"Коли убью их, поймут, кто убил. Не буду уж связываться", — подумал он и запер дверь снаружи. Затем Гёроглы направился в конюшню, перевязал хурджин поясом и через дыру в стене выбросил его на улицу. Ухватившись за пояс, выбрался и сам, карабкаясь, как обезьяна.
Гыр-ат, увидев, что Гёроглы исчез, заволновался, зафыркал, жалобно заржал. Гёроглы вернулся, подошел к отверстию в стене и сказал:
— О мой Гыр-ат! Успокойся, скоро уж отниму я тебя у недругов. Да поможет мне в этом мой покровитель — Лев божий.
Перед рассветом Гёроглы воротился к дому деда и постучал в дверь.
— Кто там?
— Это я, отец.
— А, сын мой, ты вернулся?
— Да, отец, я вернулся.
— Где же ты разгуливал до сей поры, сын мой?
— Отец, хоть мы стали с тобой как сын с отцом, никогда не спрашивай меня, где я брожу.
— Ну, сын мой, ты, видать, не больно-то строгих правил.
— Э, отец, не подумай, что я вор или гуляка.
— А где же ты тогда гулял чуть ли не всю ночь?
— Ладно, я скажу, где был: в эту ночь ходил как каландар да заплутал, не мог найти наш дом. И вдруг я оказался у крепостных ворот. Там светилось одно окно. Я решил посмотреть, что за свет, и пошел туда. Зашел в комнату и увидел ханских поваров. Ну, а уж раз я попал туда, решил спеть одну-две песни "талхын". Я думал так: дадут что-нибудь за песнь — мое счастье, не дадут — бог с ними. Спел я им одну-две песни из Мешреба, приложив руку к уху. Это пришлось им по душе, и они дали мне немного мяса от яхна, которое готовили для хана.
И Гёроглы достал яхна и положил перед стариком.
— А еще повара сказали: "И это придется кстати такому, как ты, каландару", — и дали мне чай и табак, сахар и набат.