По дороге в Ланжерон стояла живая изгородь из белого боярышника. Я остановился, втягивая его ароматы и безмолвие. Мне нравилась замысловатость этого создания, хитросплетение, неслучайность знаков. Вдруг сквозь пробившееся солнце вычертилось слово: Бах! Тогда же я обнаружил происхождение слова «боярышник» — оно от древнегреческого «сила».
Боярышник, который я полюбил в детстве, был знаком Пруста, которого я узнал и полюбил в старости [170].
Боярышник щедр, но не дает проникать в себя — подобно музыке, которую играешь много раз, не приближаясь к ее разгадке. Разве я приближаюсь к разгадке этой прелюдии?
Тогда, в Одессе, я срезал одну ветку и принес в спальню к маме. Мама была довольна и попросила в следующий раз найти розовый боярышник.
Я нашел его в Иллье-Комбре, когда навещал музей Пруста [171]. С разрешения садовника срезал одну ветку и установил в «комнате тети Леонии» [172]. Эта комната чем-то напоминала спальню моей мамы.
Фуга.В этой музыке чувствуется преодоление, прорыв в неизвестность. Я играл свой первый концерт назло всем и себе. Мне было девятнадцать лет. Играл только Шопена [173]. Папа был скуп на похвалы и высказал пожелание, чтобы шея у моего Шопена не была такая толстая. А была тонкая и изящная.
Пятая прелюдия D-dur.Маскарады устраивались моей мамой регулярно. Она обожала развлекаться. Однажды мы принесли из театра инструменты и устроили «гвалт». Мама «играла» на флейте, папа на кларнете, я на фаготе. «Изображали» современную музыку.
Фуга.Как тема судьбы, дамоклов меч, который над нами навис.
У Макса Эрнста есть картина, в которую вмонтирован маленький домик [174]. Очень известная картина. На крыше этого домика человек тянется к звонку. Сейчас позвонит… и все перевернет в нашей жизни.
Шестая прелюдия d-moll.Дни и ночи проводил в театре. Думал, дождусь дирижерского дебюта…
Утром имел обыкновение опаздывать — любил побольше поспать. С тех пор этот шлейф за мной тянется. Даже если успеваю вовремя, все равно как-нибудь да опоздаю.
Уже в Москве, на Всесоюзном конкурсе, опоздал на целый час [175]. Пришлось даже прибавить шагу. Иду и думаю: будет так, как должно быть! Прихожу, а никто не расходится. Даже Прокофьев стоит и… улыбается.
Фуга.Взгляд Столлермана, взгляд удава [176]. Сыграл под его палочку много опер. Не очень симпатичный человек, но замечательный музыкант. Застрелил жену из-за того, что та уничтожила его композиции.
Такая ревность и такая… любовь!
Седьмая прелюдия Es-dur.Любительский спектакль под открытым небом. Поют дуэт Прилепы и Миловзора. И вдруг — самый настоящий град! Публика спряталась под козырек, а мы продолжали играть — пока рояль не наполнился водой. В какой-то момент показалось, что поплыву. Клавиши уже перестали отвечать. Никто из сюрреалистов почему-то не догадался написать такую картину.
Фуга.Неотвратимость военной службы. Нужно было принимать решение… Конечно, в этой фуге не наши призывники — скорее, это военный парад времен Пав-па Первого. У него все было на прусский манер.
Восьмая прелюдия es-moll.Оживление по поводу сборов в Москву. Доставание средств. Каждый вносил посильную лепту. Больше всех помог окулист Филатов. Его сына учил мой отец, а я по случаю его рождения написал фортепьянную пьесу.
Фуга.Расставание с Одессой, Ланжероном. И хотя я еще приезжал на каникулы, чувствовал, что прощаюсь навсегда.
— Ты поставил свечку? — спросил папа.
— Поставил, — соврал я.
— А натощак съел просфору? — спросила мама.
— Съел, — соврал я.
— А теперь перекрестись, Светик. Это моя самая любимая фуга.
Девятая прелюдия E-dur.Поезд шел долго, останавливаясь у каждого куста. Всю дорогу троица напротив играла в карты. Я «играл» Двадцать восьмую сонату Бетховена, на подушке.
Запомнил сон. Мама и папа по частям собрали всю одесскую лестницу и погрузили в товарный вагон. Все им помогали — и из оперного театра, и из филармонии. Такой «субботник». Пришла даже певица, которой я аккомпанировал эстрадный номер. И она положила свою ступеньку. Все говорили: в Москве эта лестница тебе пригодится!
Фуга.Всю ночь перед показом Нейгаузу бродил по Москве. Не мог спать. Москва ночью значительно красивей, чем днем — особенно Красная площадь.
Десятая прелюдия e-moll.Мое самочувствие на показе Нейгаузу. Правда, его лучше передает… запись Гульда Как на космодроме. Так, как я играю сейчас, — это взгляд через стеклышко, по прошествии тридцати лет.
Почему я вообще решил связать Баха с собой — именно потому, что Бах объективный, можно говорить от третьего лица.
Это не обязательно мой путь — пусть каждый «разложит себя» на прелюдии и фуги.
Фуга.Здесь не нужны объяснения. У каждого есть миг, когда он допрыгивает до потолка, миг опьянения: я принят в класс Нейгауза!
Одиннадцатая прелюдия F-dur.Атмосфера московских домов, атмосфера простоты. Сначала я жил у Лапчинского и Ведерникова На третьем курсе меня подобрал Генрих Густавович. На ужин всегда подавалась ветчина, при этом Нейгауз любил пошутить: «Ты сегодня опять ее заслужил!» В те годы я понял: простота и есть признак подлинной интеллигентности.
Фуга.Нейгауз меня ввел в «высшее общество». На квартире у Павла Александровича Ламма музицировали в восемь рук, обсуждали музыкальные новости. Чай заваривался двух сортов: покрепче, для возбуждения тонуса, и на травах. Подавался с бубликами.
Но вот пришел Прокофьев, и все изменилось. Никто при нем чай не пил. Он открыл рукопись Шестой сонаты и спросил: «Кто будет перелистывать?» Никому почему-то этого не хотелось. Тогда Нейгауз представил меня…
Двенадцатая прелюдия f-moll.У меня было именно такое настроение, когда началась война. Это не паника, не отчаяние, это — меланхолия.
Около консерватории встретил одного музыканта, который от отчаяния бил себя в грудь:
— Что теперь делать, Слава? Все кончено… И чуть не плачет.
— Как что делать? Заниматься!
И я увел его учить «четырехручного Регера» [177]. Когда его играешь, забываешь про все на свете — даже про войну. Я тогда, наверное, сидел как никогда много — по двенадцать часов.
Фуга.Конечно, это не «триумфальная» фуга, она — одинокая, брошенная.
Я уже начал ездить: был с концертами в Мурманске, на Кавказе. В Ленинграде встретил Новый год абсолютно один. Они попросили скорее сыграть и уехать, потому что увидели в паспорте, что я — немец. Это для них подобно артналету.
Помню женщину в первом ряду, которая достала кусочек хлеба и начала грызть, прямо во время концерта. Оттого, что всухомятку — закашлялась и подняла руку. Все в зале поняли: у этой женщины есть хлеб. А мне показалось, что она хочет остановить концерт.
Тринадцатая прелюдия Fis-dur.Для меня это «высокая» тональность, музыка горных вершин. Я жил тогда на Кавказе и как человек равнины захотел однажды вскарабкаться. Купил по этому случаю альпинистский костюм. К Кэтеване Maгалашвили пришел прямо с гор. У нее было ателье с видом на весь Тбилиси, и по вечерам можно было наблюдать Казбек, розовый.
Фуга.Эту фугу я «посвящаю» Василию Ивановичу Шухаеву [178]. Этот человек иногда говорил «гадости», но совершенно без злобы. Некоторые не понимали и обижались. Меня он тоже задевал тем, что «стучу по роялю как дятел». «Стань фениксом и будешь играть до тысячи лет», — шутил он, открывая утром бутылку шампанского. С этого начинался наш день в Тбилиси. Он писал мой портрет, а я позировал, почти засыпая (это вы хорошо почувствуете в фуге).
Портрет получился неудачным. Шухаев констатировал: «Я пишу только то, что вижу».
Четырнадцатая прелюдия fis-moll.В Большом зале шла очередная панихида.
Она стояла на сцене с чуть наклоненной головой. Ладони ее были раскрыты, но к концу арии она скрестила их на груди. Голос звучал так, как поют ангелы.