— Поеду я один. Вылечу первым же рейсом. Вы закажете билет через Интернет и позвоните мне, а я немедленно выезжаю в Бойсе.
— Нет. Нет, я должна увидеть свою дочь. Я не останусь здесь. Поедем мы все. Мико тоже должна встретиться с сестрой.
— Подойди сюда, — сказал Боб и, когда они отошли от ребенка, объяснил: — Я опасаюсь, что это может быть связано с какими-то моими былыми делами. Отличный способ выманить меня на открытое место.
— Боб, далеко не все на свете…
— Да, далеко не все на свете имеет отношение ко мне, но ты даже не представляешь, в каких переделках мне пришлось побывать. Понятия не имеешь, кто может охотиться за мной. У тебя у самой есть шрам на груди и воспоминания о нескольких месяцах, проведенных в больнице, после того как тот снайпер всадил в тебя пулю.
— Он мстил мне, а не тебе.
Все это случилось очень давно, но Боб прекрасно помнил, как услышал выстрелы, как обнаружил истекающую кровью Джули и кричащую Ники, а неподалеку еще одного человека, мертвого.
— Я вовсе не утверждаю, что все это произошло из-за меня, — сказал Боб, — но в то же время не могу и поручиться, что я тут ни при чем. А мне трудно будет действовать, постоянно думая о вашей с Мико безопасности. Сначала я должен осмотреться, один. Если никакой опасности нет, я дам вам знать.
Боб понимал, что это мания преследования, свойственная профессиональному бойцу. Этой болезнью страдали все, кому приходилось убивать людей, — хорошие, плохие, безразличные. В определенном возрасте человеку начинают являться непрошеные лица, и он не может точно их определить, однако подсознание напоминает ему, что этого парня он убил там-то и там-то, и он начинает думать: а что, если у него были братья, родители, дети, друзья, товарищи? Что, если смерть этого незнакомца терзает их так же, как его самого терзает гибель тех, кого он знал близко? Например, первого мужа Джули, Донни Фенна, отличного молодого парня, лучшего из лучших. Ему пробил грудь тот самый снайпер, который всадил пулю в Джули. «Я убил снайпера», — напомнил себе Боб.
Но может быть, сейчас здесь брат этого снайпера, и он не сумел подступиться к Бобу в Айдахо, где у него друзья и семья, где Боб отлично знает местность, каждый овраг и ложбину, и тогда он решил выманить его в незнакомое место, и, может быть, он получает удовольствие при виде боли на лице Боба, убивая сначала его близких, одного за другим: первую — Ники, затем Джули, потом Ми…
Боб мысленно выругал себя. Каждый раз, возвращаясь домой живым и более или менее невредимым, он подумывал о том, чтобы уйти в подполье, начать свою личную программу защиты свидетелей. Новый человек, новая жизнь, новое место, все новое. Но другая его часть говорила: «Нет, нельзя допустить, чтобы эти мысли сводили тебя с ума, это все пустяки. Если ты им поддашься, они отнимут жизнь». Чтобы победить, мало просто остаться в живых, нужно жить полноценной жизнью, имея все то, что любишь и без чего не можешь существовать: семью, землю, дом.
— Прошу тебя, — сказал Боб.
— Боб, это не твое личное дело. Речь идет о нашей дочери. О моей дочери. Я не могу оставаться здесь; я должна быть рядом с Ники, чего бы это ни стоило, каким бы ни был риск. Это сильнее меня.
— Позволь мне отправиться туда одному, разобраться, что к чему, и, как только смогу, сразу же, без промедления я дам вам знать и вы приедете. Если там будет опасно, я перевезу Ники в другое место, найму телохранителей, организую для вас надежное, защищенное место. Но сначала я должен все узнать.
Джули покачала головой. Ей это не нравилось.
— Понимаю, я могу ошибаться, — не сдавался Боб. — Я постоянно ошибаюсь. Но сейчас речь идет не о том, что я могу быть не прав или что у меня… как это называла Ники?
— Нарциссизм. Самовлюбленность. Так говорят про человека, который слишком любит себя, даже если и не признается в этом. Ты у нас явно не страдаешь нарциссизмом. Ни один самовлюбленный человек не допустит, чтобы его били до крови, резали, держали за решеткой, колотили ногами по голове столько, сколько это происходит с тобой. Этого у тебя не отнять. Какими бы ни были твои недостатки — а видит бог, их у тебя сотни, — ты готов рисковать собственной жизнью ради того или другого либо вообще просто так, а значит, ты слишком сумасшедший, чтобы страдать нарциссизмом. Так что твои шрамы дают тебе два-три дня. После этого мы приезжаем.
— Спасибо. Пойду собирать вещи.
Глава 3
Совсем недавно Боб наблюдал за Мико, восседающей верхом на большом могучем жеребце, и наслаждался этим зрелищем, а теперь он стоял рядом со своей старшей дочерью и вспоминал, как она ездила на таких же больших могучих животных, как восхищалась ими, как любила их и как они слушались и любили ее.
Но Ники еще не скоро снова сядет в седло. Она лежала в реанимационном отделении Центральной больницы Бристоля, подключенная к навороченному оборудованию стоимостью миллион долларов. Равномерно пищали крохотные динамики, экраны мониторов расчерчивались линиями, обозначающими дыхание, деятельность головного мозга, артериальное давление и прочее. Молодая женщина лежала совершенно неподвижно, и лишь ее хрупкая с виду грудь поднималась и опускалась на какую-то долю дюйма, свидетельствуя о работе перегруженной дыхательной системы.
— Ночью горные дороги очень опасны, мистер Свэггер, — сказал Джим Густафсон, главный редактор газеты, в которой работала Ники. — Если бы ваша дочь не была такой добросовестной журналисткой, она возвратилась бы домой раньше, еще засветло. Но она задержалась, выжала из этого дня все, что смогла. О, это так ужасно! Не знаю, что и сказать.
Густафсон был высоким мужчиной лет пятидесяти с небольшим, с длинными густыми волосами. У него на лице застыло выражение шока. Последнюю фразу он повторил уже раз десять, и это было все, что он мог сказать.
Боб уже услышал заключение врача. Пока что дело находилось на стадии «подождем и посмотрим». Все системы показывали, что жизненные процессы продолжают идти нормально. Ники получила многочисленные синяки и ссадины, но все кости остались целы. Деятельность головного мозга вроде бы не была нарушена, электрокардиограмма фиксировала уверенную работу сердца, свидетельствуя о том, что никаких необратимых изменений не произошло. Но молодая женщина никак не реагировала на окружающее; она оставалась без сознания уже больше двадцати четырех часов.
— В таких случаях трудно что-либо сказать с уверенностью, — объяснил молодой ординатор. — Ваша дочь получила сильный удар по голове, и ей здорово досталось за те несколько секунд, пока машина билась о деревья. Об этом можно судить по множественным ушибам и ссадинам. Мы не знаем, сколько времени она пробудет без сознания. Обычно кома такого характера продолжается несколько недель.
— Или месяцев, или лет? Или бесконечно?
— Это крайний случай, сэр. Да, мистер Свэггер, такое возможно. Но бывает очень редко. Как правило, не позднее чем через несколько недель больные приходят в себя, прошлое у них окутано туманом, но со временем память возвращается. Головной мозг испытал шок. Он понимает, насколько близко был к смерти. Ему нужно какое-то время отдохнуть и расслабиться. Ваша дочь — крепкая девушка. В любом случае завтра доктор Крейн сможет сказать вам больше.
— Мистер Густафсон, а что говорит полиция? — спросил Боб.
— Я приготовил для вас копию полицейского отчета. Но в управлении шерифа округа Джонсон считают, что ваша дочь возвращалась домой, а какой-то юнец, возможно одурманенный той самой отравой, которой она занималась, — метамфетамином, — решил показать себя. Знаете, эти провинциальные ребята каждый год подхватывают лихорадку НАСКАР, а сейчас до гонок осталось меньше недели.
— Да, я заметил оживление на дорогах и вокруг них, — подтвердил Боб.
— Совершенно верно. Так вот, в частности, было замечено, что в это время года возрастает агрессивность водителей. Одним словом, полицейские считают, что какой-то безголовый юнец ради забавы решил сыграть в Дейла Старшего [6]с этим определенно захудалым «вольво», но чересчур увлекся, недооценил свою скорость и вместо того, чтобы до смерти напугать женщину за рулем и услышать одобрительный смех своих дружков, вытолкнул ее с дороги и та полетела под откос. В чем-то ей очень повезло.