— Здесь я распрощаюсь с вами, — с печалью в голосе, вещала Снегурочка, — Лодка довезет вас до ледяной пещеры, там высаживайтесь на берег и… дальше я и сама ничего не знаю, кроме того, что до Снежной колдуньи там уже совсем недалече. И еще остерегайтесь ледового зверя… Ну прощайте!
Все они: Алеша, Оля, Жар и Вихрь взошли на лодку. Снегурочка издала певучий, не человеческий, но какой-то воздушный звук. Тут же вода перед лодкой вспенилась, вздулась ледяными буранчиками, забурлила, появился высокий, изумрудного цвета плавник, натянулись скрытые до того в воде ледяные цепи, и лодка, быстро набирая ход, отчалила от берега.
Стуженая, только каким-то волшебством не превращающаяся в лед вода темнела с каждой минутой, темнели и ледяные стены и купол над которым громоздились, переливая в своих глубинах отражениях звезд, все более и более высокие скалы. Ледяная пещера в которой распрощались они со Снегурочкой давно уже скрылась за поворотом туннеля по которому они плыли. Впереди же тьма и холод сгущались, и ничего не было видно.
Вот лодочка вынесла их в новый, большой, судя по гулкому эху под невидимыми во тьме сводами и дальними закоулками, грот. По мере продвижения вперед из этого марева выступали силуэты поднимающихся со дна причудливых, изогнутых, ветвистых арок и колонн — в полумраке они казались черными, словно бы каменными, такой же была и вода, в которой время от времени плюхались какие-то массивные тела, раз вода всколыхнулась тяжелыми волнами. Рыба с изумрудным плавником, которая везла их лодку, отдернулась, да так резко, что стоявший у борта Вихрь едва не полетел в воду.
Но вот из марева выступил берег: тоже ледяной, гладкий, черный…
Все они выбрались на берег и осторожно стали пробираться от черной воды.
Ледяная лодка развернулась и канула в призрачном, растворяющем мареве.
Они прошли еще несколько шагов и замерли — им послышался какой-то звук… Нет — это только капли тяжело, словно камни, падали на воду: "Бух-бух-бух!".
Близко — уже совсем близко…
Взявшись за руки, они шли среди леденящего марева — от этих тёмных, зловещих стягов трещала кожа, гудела голова, из этого мезнущего, иногда издающего скрипучий стон воздуха тянулись к ним усеянные когтями лапы, изогнутые клыки, пучились застывшее, холодные, безжалостные глазищи. И все они, хоть и были лишь глыбами льда — все они двигались, шевелились…
Когда они проходили под двумя большими колоннами похожими на арки, за которыми еще больше сгущалась тьма, Алеша с жадностью, стараясь впитать в себя каждую ее черточку, посмотрел на Олю. И она посмотрела на него своими огромными глазами, похожими на два ведущих в мир иной озера; вся озаренная изнутри светом, который бил из сильной ее, все время в небо устремленной души. Губы её едва заметно шевельнулись… Такой Алеша ее и запомнил…
Потом поток времени подхватил Алешу, и поволок неукротимо в страшную муку…
Лицо Оли в одно из этих стремительных мгновений, в каждое из которых жаждал Алеша вцепиться, преобразилось, сделалось грозным и даже льющийся из ее души свет стал зловещим: она по прежнему оставалась прекрасной.
— Алеша осторожно!
Со стоном, преодолевая мучительную боль, перед ужасом неукротимо надвигающегося, Алеша резко оторвал от нее взор — словно бы из себя что-то вырвал, и увидел как летит на него из тьмы, что-то белое, сияющее новым сковывающим могильным холодом, с клыками похожими на орудия смертных пыток.
Страдающий — он выставил вперед руки, готовый к смерти, но вот между ним и ледовым зверем метнулась тоненькая, стройная фигурка, с распустившимися, русыми волосами.
— Оставь его…! — успела только молвить она, а в следующий миг чудище уже налетело, и вонзило ледяные клыки, предназначенные для Алеши в ее сердце.
Пламенная кровь вспыхнула на льду и зверь с ледяным серцем заурчал.
— Нет! — утверждающе закричал Алеша, — Нет! — повторил он, налетев на зверя.
По его мнению все еще можно было поправить — можно было уцепиться за летящие мгновенья, проползти по ним назад во времени, словно по лестнице, и вернуть, исправить то, что произошло.
Зверь отпихнулся от Алеши как он назойливой букашки, он разодрал его правую руку от плеча, вырывая мясо до кости, отбросил к стене и склонился над лежащей без движения Олей.
Безмолвно, словно стрела яростного пламени, сверкнул Жар, он вцепился в глотку зверя, и молча стал драть ее: брызнула темная холодная кровь, и Жар рванулся вверх, вцепился когтями в ледяные глаза зверя, разодрал их…
Чудовище ревело от этой неожиданой боли. Оно слепо схватило Жара своими передними лапами, на задние же встало, поднявшись метров на пять и отделило голову Жара от туловища…
Налетел Вихрь, с разгона ударил копытами в оттопыренное белое пузо чудовища, и то с ревом, словно скала, рухнуло на лед, увлекая за собой и Вихря, переламывая ему хребет — от падения этого все вокруг задрожало, затряслось.
А Алеша, ничего вокруг не видя, с глазами темными, страшными, кинулся на чудовище, вцепился в его вздрагивающую, исходящую ледяной кровью, разодранную Жаром глотку, и заорал с силой чудовищной, с великаньей силой:
— Отдай мне ее! ОТДАЙ МНЕ ЕЕ! ТЫ… — что-то лопнуло в его горле, хлынула кровь, но и захлебываясь ею, в душе своей он попрежнему орал: "-ОТДАЙ МНЕ ЕЕ!" — от этого крика, если бы только мог он вырваться из души в воздух, разрушились бы горы, поднялась бы на море буря и сокрушила бы твердь земную…
Но время было неукротимо, ничто не могло остановить его вечного хода, и ушедшие мгновенья, и то что в них произошло, улетали куда-то из нашего мира, улетали безвозвратно, и оставляли после себя одни только воспоминания и боль…
Наконец Алеша оторвался от ледового зверя и сам, словно зверь, метнулся к Оле — она лежала недвижимая, вся одетая в небесную белизну и только у сердца ее, словно кто-то положил горсть ярко-красной рябины… Из надорванного Алешиного горла вместе с кровью рвался захлебывающийся, беспрерывный, демонический, волчий, вой. Эта боль была слишком велика, она раздирала его раскалеными щипцами, вырывала глаза, которые и так ничего не видели — только ЕЁ…
Как хотелось вернуться ему назад: куда угодно, в какую угодно часть их пути — только рядом с ней, это было бы для него величайшим счастьем — вновь пережить все пережитое, но только бы ОНА была жива… А боль все нарастала и он закричал чудовищным криком:
— ОЛЯ, ГДЕ ЖЕ ТЫ?!!! ОЛЕЧКА!!!
Слезы, смешиваясь с кровью текли по его щекам, падали на лед…
В глазах все больше и больше темнело и тогда он почти с радостью понял — это конец его пути, ничего не будет дальше, только холодный покой и безмолвие…
Олино лицо растворилось во тьме, и он почувствовал, что падает в бездонную пропасть. Из горла его раздался мученический стон, в котором едва кто-либо смог бы разобрать два слова:
— Прощай… жизнь…
Он вновь видел вокруг бледное свечение сгущающиеся впереди во тьму, в лицо его дул сильный ветер и над всем этим поднимались в бесконечность одетые солнечным светом врата.
Здесь, во владениях Снежной колдуньи два мира слились в единое, причудливое полотно.
— Нет! Нет! — кричал в душе своей Алеша, — Я не хочу ничего этого теперь. Ненужен мне мир снов купленный такой дорогой ценой! Ничто никогда не принесет мне теперь счастье! Ничто: ни родина, ни сны не залечут этой раны, и боль эта слишком страшна… я скоро просто сойду с ума… Оля!.. Оля!..
— Я здесь! — от этого неожиданного прозвучавшего Олиного голоса, Алеша вскинул голову, и увидел ее: она стояла в воздухе рядом с ним, вся светящаяся, воздушная, в легком белом платье, волосы ее, точно волны, колыхались, и в тоже время каждая черточка в ней была отчетливо видна, хотя она каждое мгновенье как-то неуловимо изменялась и все же это была она единственная…
Алеша не выдержал и закричал от перехода который произошел в его душе: из бездны преисподней, из самой страшной муки, которую только можно было себе вообразить, в один миг он взмыл в самый купол небес, и даже прорезал его; в один миг пронзил он все состояния души человеческой, в один миг воспрял он из пепла огромным древом…