Богданка и Заруцкий ждали его. К своему удивлению, Сапега увидел рядом с ними Марину.
— Безрадостен мой вид, — сказал он. — Рушатся наши надежды. Приступ будет безумством. Мы утонем в нашей крови. Москва присягнула королевичу Владиславу, на ее защиту встанет королевской войско.
— До встречи с гетманом, ты не знал об этом?
— Я не верил, что гетман решится выступить против нашего рыцарства и готов пролить польскую кровь. Вам, государыня, невступно вмешиваться в ратные дела. Казачий атаман согласится, что Москву нам взять не дадут.
Заруцкий усмехнулся.
— Теперь не взять, а не промедлили бы, Москва была бы нашей.
— Не будем говорить о том, чего не произошло. Мне удалось уговорить гетмана не оставить в обиде тебя, государыня. Тебе король отдает Самбор, нашему Дмитрию-Гродно.
Марина воскликнула:
— Пусть король отдаст нашему Дмитрию Краков, а ему я жалую Варшаву!
Богданка добавил:
— Я лучше буду служить пахарем у любого мужика, чем смотреть из рук его величества короля Сигизмунда!
Взоры обратились на Заруцкого. Заруцкий давно разгадал переменчивый характер польского вельможи. Сапега, сам того не предполагая, развязывал руки казачьему атаману и всему казачеству. Спокойно, с иронической усмешкой поглядывая на Сапегу, сказал:
— Я всегда говорил, что дело царицы Московской, то русское дело, а не польское.
— Вот каковы союзники польского рыцарства! — воскликнул Сапега, обращаясь к Марине.
Довелось ему еще и еще раз удивиться Марине.
— Сожалею, — сказала она, — что надеялась на польское рыцарство. Забыла я, что я не польская королева, а царица Московская, того и вам не забывать бы, польские рыцари.
Сапега вздыбил коня и пустил его вскачь к своим.
— Мы, — решил Заруцкий, — отойдем в Угрешский монастырь и поглядим оттуда, как у поляков уладится. Ежели они войдут в Москву, то поднимут на себя русских людей, тогда и качнется дело в нашу пользу!
Ушли от Богданки поляки, побежали от него князья и бояре. В Москве они каялись перед «седьмичисленными» боярами в своих изменах и пугали, что Вор готовится поджечь со всех сторон Москву, дабы спалить город, чтобы не достался полякам.
Пугали, чтобы выслужиться перед новой властью, а Федору Мстиславскому то и надобно. Страх перед Вором оправдывал его измену русскому делу. Он обратился за помощью к Жолкевскому. Гетман давно ожидал этого обращения. На этот раз он не собирался гоняться за Вором, покинутого Сапегой, на собирался идти в обход Москвы, ему надобно было войти в Москву, дабы приучить московский люд к пребыванию поляков в Москве.
На его условие Мстиславский ответил с полной откровенностью:
— Рад был бы оставить польское войско в Москве, да опасаюсь московских людей. Могут поджечь город и сгореть вместе с польским рыцарством.
Этого опасался и Жолкевский, поэтому свое вторжение в Москву в своем замысле разделили на два этапа. Первый раз войти в город, пройти городом к Серпуховской заставе, пригорозить оттуда Вору, чтобы бежал из под Москвы, но не губить его, ибо в затеянной игре отводил ему место, как угрожающей силе. На втором этапе замысла войти в Москву, опять же, якобы для защиты от Вора, и посадить в столице польский гарнизон.
Ночью, обернув копыта коней пучками сена, свернув хоругви и знамена, польская конница безмолвно, раздавалось только ржание лошадей, прошла сквозь город и вышла на дорогу к Николо-Угрешскому монастырю.
Казаки Заруцкого тут же прознали, что польское войско вступает в Москву , чтобы пройти через город и ударить на казацкий стан. Заруцкий разбудил Богданку и Марину.
— Государыня! Возблагодарим Бога! Поляки вошли в Москву. Ныне все московские люди и иных городов поднимутся на короля, узурпатора твоей власти!
— Вы не смогли овладеть Москвой, теперь ищите утешение! — упрекнула Марина.
— Я не принимаю упрека, государыня! Казаки готовы были приступить к Москве вслед за польским воинством Яна Сапеги. Он изменил вам, а не казаки. Я не ушел бы из монастыря, но с королевским войском мы не в силах сражаться. Мы уйдем, чтобы вернуться с поддержкой всей русской земли.
К рассвету, стараясь не шуметь, казачье войско вышло из монастрыя и двинулось к Серпухову. Когда войско Жолкевского, пройдя через Москву, подступило к Николо-Угрешскому монастырю, дозорные донесли, что в монастыре кроме монахов никого нет. Казаки и Вор ушли. Не составило труда догадаться, что они ушли к Серпухову. Жолкевский преследования не приказал.
Бояре ожидали, что Жолкевский, вернувшись на Девичье поле, тут же двинется в Калугу, куда Вор перебежал из Серпухова, но у Жолкевского иные были намерения. Он поставил задачей войти в Москву, тем ее поставив под королевскую власть. Он сведал, что не все бояре разделяют желание Мстиславского впустить в город поляков. Особенно опасными ему виделись те из бояр и князей, кто мог бы претендовать на русский престол, и допреж других Василий Голицын. Жолкевский придумал, как убрать из Москвы противников вступления поляков в Москву. Москва присягнула Владиславу, отсюда вытекала необходимость посылки депутации под Смоленск с просьбой к королю отпустить на царствование в Московии королевича Владислава.
Жолкевский высказал боярам пожелание, чтобы депутация была особо представительной и имела бы в челе знатнейших русских людей. Во главе депутации он уговорил поставить Василия Голицына, от духовенства — митрополита Филарета, ибо было известно, что он противился призванию поляков в Москву. Бояре без подсказки Жолкевского назвали князя Даниила Мезецкого, думного дворянина Василия Сукина, дьяков Томилу Луговского и Василия Сыдавнего. А всего вошло в состав посольства людей всяких чинов девяносто три человека.
Попали в сие представительное собрание Захар Ляпунов и Авраамий Палицын. Все те, кто стоял супротив призвания на престол короля удалялись из Москвы.
Мстиславский с сотоварищи дали наказ посольству, чтобы королевич Владислав крестился в греческую веру, а крещение произвел бы митрополит Филарет, прежде чем королевич отправится в Москву.
Жолкевский проводил посольство и вздохнул с облегчением. Оставалось позаботиться о предлоге ввода польских войск в Москву. Ему было известно, что даже не все «седьмичисленные» бояре желают ввести в Москву польские войска. В этой обстановке, Жолкевский без единого выстрела выиграл баталию, куда более значительную, чем под Клушино. Он объявил боярам, что собирается увести войско под Смоленск на подмогу королю. «Седьмичисленные» взволновались. Вор в Калуге. Калуга вдвое ближе, чем Смоленск. К Жолкевскому явился Мстиславский. Сразу же спросил:
— Верно ли, ваша милость, что вы уводите свое войско под Смоленск?
— Как же тому не быть? Надвигается зима, зимовать под Смоленском нам привычно, а зимовать нашему войску в палатках у ворот Москвы — унизительно!
— В Москве волнение! Опять тянут к Вору, а в иных городах ему вновь присягают.
— Вор, то ваша забота. Ваши люди пришли к нему на службу. Вы его породили, самим вам от него и избавляться!
— Разве мы его породили? Его привели польские люди...
— Люди, хотя и польские, но не королевские. У нас вольности. Каждый пан сам себе пан. Наши люди были в гневе за убийства их ближних.
— Мы целовали крест королевичу Владиславу. Не в его ли интересах схватить Вора? Едва, ваша милость, вы отведете войска под Смоленск, Вор тут же явится под Москвой.
— Москва имеет свое войско. Идите под Калугу, поймайте Вора!
— Ловили, да не дается в руки.
Жолкевский посуровел и встал, давая знать, что разговор окончен.
Мстиславский то же встал и произнес:
— Бояре московские и всей русской земли люди бьют челом королю, оставить польское войско, с вашей милостью, для защиты Москвы. Мы готовы его разместить в городе.
Того Жолкевский и ждал, но вида не подал, поспешил показать, что о такой возможности и не думал.