Александр Михайлович долго не мог разобраться в “правилах игры”, принятых среди не самой талантливой части художников, что им помогало процветать и безбедно существовать. Опекушин никогда не хитрил и не юлил, всю жизнь страдал от своей наивной прямоты. Об этом качестве его натуры у нас еще будет повод поговорить.
С трудом отыскав подходящее помещение для мастерской, Опекушин тотчас приступил к лепке скульптуры из глины заданной величины. Дома на Каменноостровском он почти не бывал, порой ночевал в мастерской. Неделями не видел детей, которых у него уже было четверо — три дочери, Зоя, Ольга и Мария, и сын Владимир. Жена Евдокия все время болела, престарелая мать, Александра Евстафьевна, едва управлялась с хозяйством. Опорой был брат Костя. День он просиживал в своей лавке на Фонарном переулке, а вечером частенько наведывался в дом брата на Каменноостровском проспекте, привозил продукты, помогал матери по хозяйству, играл с маленьким Володей. Мальчик привязался к своему дяде, любил его не меньше, чем отца. И эта любовь сохранилась у него на всю жизнь. Став взрослым и переехав в Москву, где он служил в канцелярии генерал-губернатора, он чаще писал письма не отцу, а своему любимому дяде, делился с ним горестями и радостями, а когда дядя Костя вернулся на родину в Свечкино, каждое лето гостил с семьей на берегу Волги.
Александр Михайлович горячо любил своего старшего брата и был благодарен ему за помощь и участие.
Почти два года работал Опекушин над скульптурой Пушкина. Он многое изменил и улучшил по сравнению с той моделью № 7, которая была одобрена Пушкинским комитетом. Прорабатывались каждая деталь, каждый штрих. Прежде всего должны быть точно переданы черты лица. Как известно, при жизни Пушкина не было сделано его скульптурного изображения. В известном письме от 1 мая 1836 года поэт сообщал жене, что в Москве хотели лепить его бюст, но он отказался, не желая, чтобы “арапское его безобразие передано было бессмертию во всей своей мертвой неподвижности”.
Вскоре после смерти поэта появились статуэтки работы А. И. Теребенева, бюсты знаменитого скульптора И. П. Витали и любителя-художника П. А. Степанова. Как нетрудно убедиться, сравнивая эти работы с прижизненными портретами поэта, они были далеки от подлинного облика Пушкина.
Но сохранились посмертная маска, снятая скульптором С. И. Гальбергом, и его же работы бюст. По утверждению современников Пушкина, бюст Гальберга “останется для потомства превосходнейшим изображением великого поэта” (6).
Для Опекушина достоверность черт лица Пушкина была одним из обязательных, но не единственным условием в работе над образом. Сверхзадача состояла в том, чтобы предать поэта бессмертию, избежав “мертвой неподвижности”. Передать живость черт в застывшей бронзе мог лишь истинно талантливый ваятель. И это в полной мере удалось осуществить Опекушину. Сохранилась терракотовая голова поэта в натуральную величину скульптуры. Если рассматривать ее вблизи, то бросаются в глаза искаженные черты лица, голова “уродливо” деформирована. Какой надо было обладать точностью видения, чтобы за счет деформации, игры света и тени достичь подлинной живости лица при взгляде на скульптуру снизу вверх, в зрительской перспективе. Он так же точно рассчитал размеры фигуры и пьедестала, используя законы “золотого сечения”. Так что не только талант и природная интуиция, но и знание трудов великого художника и ученого Леонардо да Винчи, “Начал” Евклида, “Божественной пропорции” Л. Пачоли помогали Опекушину в создании памятника Пушкину.
Беспардонные рассуждения Н. Н. Врангеля о “плохом технике” А. М. Опекушине, к сожалению, подхваченные некоторыми безответственными советскими искусствоведами, не выдерживают никакой критики, когда углубленно знакомишься с творчеством замечательного русского скульптора. Эти рассуждения сродни приведенному уже нами злобному выкрику “Голоса” и преследовали те же цели — принизить русского человека. Дескать, на что он может быть способен, если он — русский?
По Петербургу ходили слухи, что Россия вот-вот должна вступить в шестую по счету русско-турецкую войну. На этот раз ее главными мотивами было стремление поддержать освободительное движение народов Балкан против османского ига. Поговаривали, что Император Александр II сам возглавит Русскую Армию. В этой предвоенной обстановке для Опекушина было полной неожиданностью уведомление о том, что его мастерскую намеревается посетить сам Государь.
Ну что ж, он готов показать своего Пушкина. Скульптура в глине была уже полностью готова. Как будто предвидя такой случай, Александр Михайлович сделал несколько моделей скульптуры самого Императора Александра — на коне, а также восседающим на троне. В назначенный день он облачился в тот самый фрак, который был куплен на деньги Микешина. Он не собирался ломать комедии, подобно той, какую отмочил его бывший патрон. В мастерскую приехали его жена Евдокия Ивановна и брат Константин Михайлович, а также автор постамента — архитектор, академик Иван Семенович Богомолов. Брат держался молодцом, а Евдокия Ивановна то бледнела, то на лице ее выступали красные пятна. Александр Михайлович успокаивал жену, показывая, что он нисколько не волнуется.
Это было не так. Он любил Царя, верил в его искреннее стремление облегчить участь народа, встреча с ним была для него величайшей честью.
Все оказалось проще, чем ожидал Опекушин. Войдя в мастерскую в сопровождении принца П. Г. Ольденбургского и вице-президента Академии художеств графа Толстого, Император Александр кивнул стоящим в стороне жене и брату Опекушина, посмотрел пристально на Александра Михайловича и сказал:
— А я узнал тебя, хотя ты тогда был без этой роскошной бороды. Микешин решил тогда провести меня. А мне все заранее рассказали, кто на самом деле работал над памятником матушке Екатерине. Так и передай Микешину, что Государя не проведешь... Ну-ну, показывай нашего великого поэта...
Опекушин поспешно поднялся по лестнице и с помощью брата сдернул холстину, наполовину прикрывавшую скульптуру. Спускаясь с лестницы, он вдруг подумал, что даже подобающе не поприветствовал Царя и его свиту. Но уже было поздно исправлять оплошность.
Император Александр обошел четырехметровую модель, помолчал, а потом сказал:
— Отменно, отменно... Наш тезка Пушкин должен поднять национальный дух России, помочь сплотить русский народ на битву с басурманами за освобождение братьев-славян.
Опекушин из первых уст услышал, что война неизбежна.
— Ваше Величество, я попытался сделать несколько моделей вашей скульптуры.
Александр встрепенулся:
— Показывай. Но хорошая ли, братец, это примета? Когда победим врага, тогда уж...
Царю понравились модели. Он сказал:
— Решай с Его Высочеством принцем Петром Георгиевичем. Но лучше — после победы...
На прощание Царь подал руку Опекушину, слегка кивнул остальным и поспешил к выходу.
Опекушин ликовал, еще больше радовался его брат Костя, впервые увидевший близко Царя, да не из толпы, а вот так — запросто, почти в семейной обстановке. Евдокия Ивановна утирала платочком слезы умиления. Насколько помнил Опекушин, Царь не пожимал руки Микешина, когда тот, послав его и Чижова за фраками, предстал перед Александром в роли единственного творца памятника Императрице Екатерине Великой. И дело не в том, что тогда Михаил Осипович перепачкал свои холеные персты в глине. Царь был в перчатках и мог бы выбросить их, покинув мастерскую. Еще до того Микешин явно переусердствовал в выражении своих верноподданнических чувств, когда в Петербурге было получено сообщение из Парижа о второй попытке покушения на жизнь Государя Императора. Власти считали ненужным раздувать этот второй случай, считая, что публичная казнь студента Дмитрия Каракозова на Смоленской площади в сентябре 1866 года отнюдь не способствовала престижу Царя ни в России, ни тем более в Европе. Гораздо выгоднее было представить дело так, что поляк Березовский, вероятно, стрелял не в Русского Царя, а в находящегося рядом с ним Наполеона III. Не уловив этих тонкостей, Микешин бегал по Петербургу, уговаривая всякого рода влиятельных особ послать от имени русского народа телеграмму Царю, чтобы тот поспешно вернулся в надежные объятья своей державы.