В практическом плане гораздо важнее мнения Тургенева была оценка лидера передвижников Крамского, входившего в группу экспертов третьего конкурса. В письме к И. Е. Репину от 16 мая 1875 года он так оценил эту работу Антокольского: “Детская лепка, но присутствие таланта большое, исключая Пушкина, фигура которого не годится никуда, что я ему и сказал. Он говорит, что он хотел его представить ц а р е м... Ну, хорошо, говорю, положим так. Только я, к сожалению, стою на другой точке зрения, и скажу, что если это будет исполнено, и исполнено превосходно, я не сомневаюсь, что это памятник Антокольскому, а уж никак не Пушкину. “Это почему?” Да потому, что здесь больше проглядывает ваше личное воззрение на Пушкина. И чем вы руководствовались, изображая этих лиц, а не других. Почему, например, Борис Годунов занимает первое место? Потому ли, что он, по вашему, — самое великое создание Пушкина или потому, что он вам дает возможность выказывать свой драматический талант? Словом, вопросов бездна, и их чем дальше, будет все больше и больше. А недаром греки и римляне оставили нам указания в известном смысле. Они своих великих людей воспроизводили в живых портретах, и вот прошло 2000 лет, а Софокл нисколько не смешон и теперь. Тогда как самые остроумные комбинации для сегодняшнего дня не переживают и 50 лет, а становятся свидетельством наивности современников... Даже гениальный “Петр” Фальконетта — и тот теперь возбуждает сожаление, почему он Римский Император, а не такой, каким все его видели в действительности. И потому, я говорю, вы на меня смотрите как на человека, для которого невозможна ваша точка зрения. Я понимаю, что это талантливо, чрезвычайно может быть интересно где-нибудь в парке, при фантастическом освещении (как он хотел), но решительно невозможно на улице, на площади, где снуют тысячи народа, солнце во все глаза, пыль, шум... и вдруг — видение... Мистицизм и спиритизм в Москве, днем на Тверской площади?!”.
Это так отзывались о модели Антокольского его друзья и доброжелатели, а что уж говорить о профессиональных критиках, которых хлебом не корми, дай только позлословить. Фельетонист “Биржевых ведомостей” привязался к тропинке в скале, которая напоминала ему винтовую лестницу в книжном магазине Маврикия Осиповича Вольфа. Эта “винтовая лестница более приспособлена к хождению прикащиков вверх к своему зиждителю, Вольфу! Советую Мардохаю Матысовичу (т. е. Антокольскому) сходить к Маврикию Осиповичу и изучить основательно его винтовую лестницу”. Небезызвестный А. С. Суворин в “С.-Петербургских ведомостях” назвал памятник Антокольского “затейливым, но вовсе не замечательным”. “Если вы слева посмотрите на статую Пушкина, — злословит будущий миллионер и владелец книгоиздательских и театральных заведений, — то увидите перед собой ковенского еврея в длиннополом сюртуке, соображающего о том, какой бы это большой “бульк” вышел, если бы из всех озер сделать одно озеро, из всех дубов один дуб, из всех топоров один топор, и этим топором повалить этот дуб в это озеро. Нелепее памятника великому поэту, — заключает Суворин, — выдумать трудно”.
Крепко досталось от газетчиков и другим соискателям, особенно И. Н. Шредеру. Каково было читать маститому скульптору о своей модели, скажем, в “Биржевых ведомостях”: “Фигура Пушкина ни на что так не походит, как на какого-то сумасшедшего конькобежца”. Более безобидными были колкости в адрес Забелло и Опекушина.
Комитет вместе с экспертами остановился на двух проектах этих скульпторов. В историческом очерке сооружения первого памятника великому русскому поэту академик Л. К. Грот писал, что комитет находил достоинства в обеих моделях, но, ввиду необходимости решить в пользу одной из них, отдал предпочтение модели А. М. Опекушина, “как соединившей в себе с простотою, непринужденностью и спокойствием позы — тип, наиболее подходящий к характеру и наружности поэта”.
Почти пятьдесят лет спустя после этих волнующих событий А. М. Опекушин вспоминал: “...В течение ряда лет ночи не спались как следует. Были три лихорадочных конкурса. В двух из них участвовали все скульпторы того времени. Ах, какая жара была! Ах, какая суматоха! Сколько зависти было друг к другу!.. Газеты кричали наперебой. Одна из них предлагала кончить конкурировать и отложить дело на двадцать-тридцать лет, вернее, ждать свежих художественных сил. Другая доказывала обратное: что никто не может гарантировать приход более талантливых художников, а третья выдвинула такое предложение: устроить последний “петушиный бой”, пригласив на него только тех скульпторов, которые на предыдущих конкурсах получили премии; если, дескать, они не сумеют создать что-либо достойное Пушкина, тогда в силу обстоятельств отложить дело на неопределенный срок...”.
Хотя радость победы была притуплена четырехлетней изнурительной борьбой, материальными невзгодами, шумными газетными баталиями, Александр Михайлович надеялся, что все его беды позади и можно с новыми силами браться за осуществление своего проекта. Предстояло вылепить из глины статую высотой в 6 аршин (четыре с лишним метра). Точно такого же размера стояла в его мастерской готовая статуя Нестора-летописца — плод почти двухлетней работы. “Ничего, — думал Александр Михайлович, — Нестор еще немного подождет, думаю, старик не обидится”. Он не ведал, что ему предстоит пережить первую в его жизни творческую трагедию.
Уже когда начали стихать газетные страсти вокруг Пушкинского конкурса, на страницах воинствующе-либеральной газеты “Голос”, где задавал тон Стасов, появилась неожиданно злобная статья, в которой были такие строки: “Чему же учат в Академии художеств, когда на Пушкинском конкурсе всех академиков “заткнул за пояс” какой-то крестьянин Опекушин ?!” Куда только подевался либерализм “Голоса”, претендовавшего на роль чуть ли не единственного выразителя мнения самого Русского Народа. При чем тут социальное происхождение Опекушина?! Разве классовая принадлежность определяет степень таланта?! Наконец, Опекушин тоже был академиком, хотя ему и не пришлось учиться в Академии художеств. Злобный выкрик “Голоса”, разумеется, обидел Опекушина, лишний раз напомнил ему о том, что простолюдину лучше “не высовываться”. Но, в конце концов, не истеричный “Голос” решает, чей Пушкин будет стоять посреди России!
Однако скульптор не ведал о том, что статья в грязной газетенке станет той последней каплей, которая переполнит чашу терпения руководства заскорузлой Академии художеств. Буквально на следующий же после выхода статьи день Опекушин был вызван к ректору отделения живописи и ваяния Академии Иордану. Престарелый ректор, забывший о своем “низком” происхождении и некогда либеральных взглядах (его учеником был Тарас Шевченко), жестко спросил Опекушина:
— Ваш проект памятника Пушкину в Москве, как мы слышали, утвержден жюри конкурса?
— Да, это так, — ответил Опекушин.
— По вашему проекту будет изготовлен памятник, вы получите теперь крупный заказ. Но заказ этот частный, не связанный с Академией, — ректор сделал паузу. Потом категорично закончил: — Поэтому, господин Опекушин, я буду вас просить немедленно, в течение трех дней очистить помещение академической мастерской...
Опекушина охватил ужас. Там же фигура Нестора, другие работы в глине. Их невозможно перевезти, не повредив. Это катастрофа! Александр Михайлович стал умолять Иордана отменить решение или хотя бы отсрочить его исполнение.
— Нам нет никакого дела до ваших забот! — склеротическая голова ректора тряслась в гневе. — Устраивайтесь, как знаете...
Это был смертный приговор Нестору-летописцу. До конца дней своих не мог забыть Александр Михайлович свою лучшую, как он считал, скульптуру, мечту своей юности.
Спустя много времени Опекушин все-таки “вычислил” подлинную причину безжалостного гнева Иордана. Дело было не в нем, Опекушине, а в Адриане Викторовиче Прахове, профессоре той же Академии. Известный историк искусства давно ополчился на руководство Академии. Он воевал против бесталанных ретроградов-иностранцев, оккупировавших Академию, досталось от него и престарелому Иордану, который в силу своего возраста не мог и не хотел отказаться от безнадежно устаревших методов обучения в Российской Академии художеств. Его бесила близость А. В. Прахова к “передвижникам” — этой “банде”, возглавляемой И. Н. Крамским. А именно Крамской и особенно Прахов горячо отстаивали на конкурсе модели Опекушина в ущерб хранителю академической школы И. Н. Шредеру.