– Про Димку, что ли?
– Про другого. До Димки.
– Боже, залежи трупов вокруг девушки.
– Вот я об этом же. Только сначала давай действительно выпьем. И, кстати, может, Надежду Борисовну куда-то переложить?
– Вспомнила! Мы ее не поднимем.
– Верно.
Дерябнули, и Ксюха начала свою печальную повесть.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Оказывается, Марину, Маню, из Бугульмы, из этой глухомани (Маню из глухомани – хорошая рифма), вытащил на свет божий, в Казань, некий Сергей Сноровский. В Бугульме проходил конкурс молодых исполнителей, и Сергей прибыл в райцентр вместе с отцом, известным республиканским композитором, автором патетических кантат и двух комических оперетт. Отец сидел в жюри, а сын болтался за кулисами Дома культуры, высматривал участниц посимпатичней.
Маня тогда была такая же светленькая, с челочкой, но с выбритым наполовину затылком – ноу-хау мамки, наказание за позднее возвращение домой под Рождество. На конкурсе она пела народный хит «Ой, едет тут собака крымский хан, крымский хан...» Но не песней, а своим экзотическим затылком срубила девушка мажора из Казани.
После конкурса он пригласил ее в кафе. В тот же вечер, в гостиничном номере, певунья ему отдалась...
– Да ладно! – перебил я Ксюху. – Маня в первый же вечер отдалась? Туфта это!
– Не просто отдалась. Лишилась невинности. Она уже окончила школу, но под бдительным оком Надежды Борисовны до сих пор ходила в девственницах.
– Тихий ужас!
– За бритый затылок, я подозреваю, она таким образом мамке и «отомстила». Утром нашла Сноровского-старшего и все ему рассказала. Тот предложил первое место на конкурсе, деньги какие-то. Но Маня очень хотела смотаться из Бугульмы, сбежать из-под мамкиной опеки. Мол, ничего мне не надо, я люблю вашего сына и хочу только одного: выйти за него замуж и родить ребеночка.
– Ты не привираешь, Ксюх? Неужели Маня на такое способна?
– Ох, Модильяни ты наш! Способна, способна. Деньги же она у Димки брала, хотя уже тусовалась в Москве и в Казань обратно не собиралась.
– Ну, не знаю. Вообще-то я думал: «Русо туристо, облико морале, ферштейн?»
– Ферштейн, ферштейн. Но на самом деле я в том случае за сестренку – ты не представляешь, какая тоска в Бугульме и как над ней мамка там издевалась.
– Да представляю, она рассказывала. А теперь, после личного знакомства с Надеждой Борисовной...
Ксюха проявила инициативу – разлила в две розовые пиалы по капле бражки. Мы чокнулись.
– За что пьем?
– За что? За Москву! – «Маха» утерлась белым платочком и продолжила: – И вот, значит, переехала Маня в Казань. Стали они жить втроем. Мать Сереги давно умерла, когда он еще пацаненком бегал. Была я в их квартире казанской. С размахом хоромы, целый народный хор, простите за каламбур, можно поселить. Отец через полгода умер. Скоропостижно. В наследство Сереге отошла квартира и шкаф неозвученных партитур. Денег же товарищ композитор молодым ни копейки не оставил.
– Так они официально расписались?
– Нет. Гражданский брак. Суть в том, что Серега всю жизнь бездельничал, денег зарабатывать не умел. Маня-то хоть тексты одно время пристроилась сочинять...
– Какие тексты?
– Ну, композитор еще песенки писал, для всяких местных исполнителей. Давал Мане кассету с наигранными на фоно мелодиями. А она стишки стряпала типа: «Мне уже двадцать пять, а любимого заиньки нету...»
– Фу, какой пассаж!
– Долларов по сто Сноровский-старший ей платил. На эти бабки они с Сергеем и жили, сестренка еще умудрялась уроки игры на гитаре брать. Но вот классик скончался, все деньги проели...
– А мамка им совсем не помогала?
– Бегство Мани ее просто взбесило. Потом, правда, она успокоилась, думала, дело к свадьбе идет. Звонила Сереге и намекала: мол, засылайте сватов. Давайте сделаем все по-людски. Но они все чего-то тянули. Потом отец умер, не до свадьбы было. В общем, мамка плюнула на дочь, прокляла, можно сказать. И только когда уже Димка появился, она Маню простила.
– Прямо мексиканский сериал, – я снова потянулся к бутылке. – Дай передохнуть.
Мы дерябнули бражки, и я стал в сотый раз рассматривать портрет Одри Хепберн, висевший над головой Ксюхи. Какая четкость линий, ювелирный носик, глаза-махаоны, ясная цветовая гамма – черное, белое. Никакого импрессионизма. («Никакого модернизьма, никакого абстракционизьма!» – как орал Вицин, продавая коврики с русалками.) Отсутствие размытости, расплывчатости, дрожащих красноватых оттенков. И главное в божественной Одри – чистый незамутненный взгляд. Ну, бог с ними, с Моне и Ренуаром, но ведь Маню я действительно иногда рисую в своем воображении («Маха» права) – изменяя пропорции. Модильяни хренов. Хотя шея у певуньи и так, по жизни, длинная.
Ксюха, кажется, прочувствовала мои внутренние терзания и даже посветлела личиком. С вдохновением начала рассказывать, в какую аферу вляпалась ее сестренка вместе со своим гражданским мужем.
Проели последние деньги, и Маня стала уговаривать Сергея обменять квартиру. Четырехкомнатную на двухкомнатную. А на разницу жить, пока она не устроится петь в какой-нибудь клуб или кабак («Прямо с малолетства по стопам Земфиры», – подумал я с иронией.)
Сергей согласился – в общем, это был разумный ход. Зачем им на двоих такие хоромы? Но время было скользкое, время отморозков и беспредельщиков. Маня нашла какого-то «черного» маклера. «Двушку» им предоставили – и растворились с доплатой без следа.
– А что за маклер был? – спросил я. – «Ловят?! Как поймают, Якина на кол посадить! Это первое дело!»
– Очень смешно. Будешь слушать дальше?
– Конечно. Но скажи, зачем ты мне все это рассказываешь? Да еще с таким воодушевлением.
Ксюха усмехнулась, красные пятна пошли по мучной шее.
– Ревность, мой друг, обычная женская ревность. И потом, я, может, не хочу, чтоб ты стал третьей жертвой.
– А я хочу. «Может, меня даже наградят. Посмертно», – отшутился я очередной цитатой. – Ну ладно, что было дальше?
– Какая-то мутная ситуация. Маня от Сереги ушла – свинство с ее стороны, конечно. Но и он хорош – мало того что на шее сидел, стал пить. Мебель, картины, сервизы – все пропил. Она и ушла. Потом дело дошло до партитур отца. Сергей хотел загнать их какому-нибудь коллекционеру. Понес к эксперту из местного отделения Союза композиторов, для оценки. Тот посмотрел, послюнявил страницы и сказал без обиняков, что все симфонические потуги папаши – дерьмо на дирижерской палочке. Так в лоб и бабахнул. В общем, никакой ценности эти бумаги не представляли.
Серега тем же вечером по обыкновению напился. Вусмерть. Что было дальше, можно только предполагать. Видимо, он решил сжечь рукописи отца в огромной кастрюле для хаша. Запылало жарко, огонь перебросился на пластиковые жалюзи, пошел едкий дым, затем вспыхнула мебель... В общем, когда потушили, нашли труп. Совершенно обугленный. Словно мумия тысячелетняя...
«Словно мумия», – повторил я про себя и вспомнил Египет. После утомительной экскурсии в Луксор мы как-то поспорили с Маней о том, почему в гробницах местной знати рядом с саркофагом стоит каменная статуя покойного. Гид говорил, что, по верованиям древних египтян, душа человека может существовать и после смерти – при условии нормального сохранения тела.
– Возможно, статуя, – сидя под пальмой, начал рассуждать я, – отражая лучшие черты и качества покойного, каким-то магическим образом замедляла тление. Гид рассказывал, помнишь, что ранние способы бальзамирования были все же несовершенны. Душа мумии, если так можно выразиться, держала равнение на статую.
– Не совсем поняла, – пробормотала певунья.
– Ну вот говорят: стареющая женщина, глядя в зеркало, должна видеть себя молодой и красивой, как прежде. И тогда стареть она будет медленнее.
– Интересная мысль. Но мне кажется, статуя – это просто замена тела в случае его неизбежной порчи. Новое прибежище души!