— О, ещё как угрожает! Я-то знаю. Опасность исходит от Бальнокхази, а это серьёзно.
— Но что он мне может сделать?
— Вас арестуют сегодня ночью, — дрожащим голосом пролепетала Эрмина, кладя ему руку на плечо.
— Да, это может случиться.
— Но не должно! Ради всего святого! Нельзя этого допустить. Вы должны бежать! Не откладывая, прямо сейчас.
— А вы точно знаете, что арестуют?
— Можете мне верить.
— Тогда я тем более не двинусь с места.
— Как? Что вы говорите? Почему?
— Это же позор, если меня из-под маменькиной кровати извлекут, как набедокурившего ребёнка.
— Почему из-под маменькиной, кто вам сказал? Подальше надо скрыться, за границу.
— Зачем? — с холодной безнадёжностью спросил Лоранд.
— Зачем? О, господи, какие вы вопросы задаёте! Не знаю, как и ответить. Вы разве не видите, в каком я отчаянии, в каком страхе за вас? Чтобы вас увели на моих глазах, заперли в тюрьму и никогда больше вас не видеть — могу я это стерпеть?
И, сорвав красивые бальные перчатки, Эрмина с мольбой заключила руки Лоранда в свои, чтобы он ощутил бившую её дрожь.
При этом рукопожатии мертвенная холодность Лоранда стала уступать место умопомрачительному жару. Костлявые руки смерти словно передали его во власть другого таинственного демона.
— Что мне делать за границей? Нет у меня там никого и ничего, всё, что люблю, имею — здесь, в этой стране. Нет мне туда пути-дороги. Да я там с ума сойду.
— Но ты там будешь не один. Та, кто любит тебя, боготворит, кому ты дороже всего на свете — дороже собственного блага, спасения души, — будет с тобой! И никогда тебя не покинет.
И чтобы у Лоранда не оставалось ни малейшего сомнения о ком речь, сплела руки у юноши на шее, осыпая его поцелуями.
Лоранд почувствовал, что почва уходит у него из-под ног. За какой-нибудь час у него всё похитили: родину, будущность, сердце.
X. Я и демон
(Из дневника Деже)
Был уже поздний вечер, когда лакей Бальнокхази принёс мне записку и, прежде чем я прочёл её, поспешно удалился.
Я узнал руку брата. Записка была коротенькая, всего несколько слов:
«Милый братик!
Меня выдали, приходится скрыться. Постарайся утешить родных! Оставайся с богом».
Я вскочил с постели, так как уже лёг, чтобы встать завтра пораньше, и быстро оделся.
Первой же моей мыслью было пойти к Бальнокхази. Он наш родственник, мой дядюшка, очень нас любит, всё может сделать, если захочет. Расскажу всё без утайки и попрошу помочь брату, чем только можно: добиться, чтобы не преследовали, не сажали под арест, а виновен — так помилования. Для такого важного человека нет ничего невозможного.
И я попросил старину Мартона выпустить меня.
— Но-но! Discipulus negligens! На ночь глядя — на улицу? Этак не годится. Вице-губернаторы не разгуливают по ночам, из официальных лиц разве что сторож ходит.
— Ой, не шутите, Мартон, брата моего разыскивают, я ему на помощь спешу.
— Что же сразу не сказали? Так и надо было сказать. Кто разыскивает? Не мясницкие подмастерья? Тогда пошли на них всем скопом с дубинами!
— Какие ещё мясницкие! О чём вы?
— Да вон прошлые годы дрались всё, бывало, правоведы с мясницкими подмастерьями, вот о чём.
— Арестовать его хотят, — сказал я Мартону на ухо. — В тюрьму посадить: он за молодых депутатов был.
— А, вон что, — сказал Мартон и несколько раз подвигал кожей на голове. — Ну, тут я вам не помога. А вы-то что собираетесь делать?
— К дядюшке хочу пойти, попросить вступиться.
— Всё это правильно. Что ж, тогда могу с вами пойти. Не потому, что думаю, будто боитесь ночью один, а хозяину подтвердить, что в достойном месте были.
И, натянув сапоги, накинув пиджак, он проводил меня к Бальнокхази. Входить, однако, не стал, а сказал мне постучать на обратном пути в окошко угловой корчмы, он там подождёт.
Я взбежал к Бальнокхази.
С тяжёлым чувством прошёл мимо запертой Лорандовой двери, раньше я первым делом заглядывал к нему.
Из залы долетали звуки фортепиано; я вошёл.
Сестрица Мелани с гувернанткой играли в четыре руки.
Заметного удивления по поводу столь позднего визита они не изъявили, разве что держались чуть скованней обычного.
Мелани была целиком погружена в чтение нот.
Я спросил, нельзя ли переговорить с его высокородием дядюшкой.
— Он ещё не вернулся из казино,[102] — ответила бонна.
— А тётенька?
— Ушла на бал.
Это меня несколько задело.
— А когда же они придут?
— Господин советник в одиннадцать, он до этого часа в вист играет, её высокородие, вероятно, после полуночи. Хотите их подождать?
— Только дядюшку.
— Тогда, может быть, поужинаете с нами?
— Спасибо, я уже поел.
— Так рано ужинают у пекаря?
— Так рано.
Я сел обок рояля и час целый твердил про себя: вот идиотский инструмент, всё выбивает из головы, не даёт ничего сообразить.
А сообразить надо было многое: что сказать дядюшке и, главное, с чего начать? Как объяснить, откуда я всё знаю? И о чём, собственно, просить?
И почему их обоих дома нет в такое тревожное время, как это понять? Они ведь не могли заранее не знать о предстоящем.
В присутствии гувернантки сказать о Лоранде я не решался. Кто знает, что она за человек.
Да и вообще, о чём всерьёз разговаривать с гувернантками, у которых только ветер в голове.
Но особую неприязнь вызывали у меня стоявшие в зале большие часы. До чего же медленно близились стрелки к долгожданной цифре. И били они с таким странным аристократическим прононсом, будто нехотя, свысока удостаивая своим вниманием.
Игра перемежалась смехом гувернантки, если Мелани допускала ошибку совсем уж нелепую. Смеялась тогда и Мелани, украдкой бросая на меня взгляд из-за пюпитра: очень ли насмешила.
Не было у меня других забот!
И моя хорошенькая сестрица откидывала назад головку, надув губки и встряхивая локонами, будто досадуя, как это я позволяю своё безразличие разыгрывать.
Наконец задребезжал дверной звонок внизу. Я узнал дядюшкины шаги. Чёткие, размеренные — трудно не узнать!
Чуть погодя заглянул лакей: его благородие готовы побеседовать со мной, если желаю.
Унимая дрожь во всём теле, я взял шляпу и пожелал дамам спокойной ночи.
— А вы разве не придёте дослушать каватину? — спросила Мелани.
— Не могу, — сказал я и вышел.
Дядюшкин кабинет находился в другом конце коридора. Лакей с лампой довёл меня до дверей, оставив её там на шкафу, чтобы светлее было возвращаться.
— Ну, с чем пожаловал, дружок? — поинтересовался советник тем бодрым, преувеличенно дружелюбным тоном, каким детям дают понять, что они ещё не доросли до серьёзного обращения.
— Лоранд уехал, дорогой дядюшка, — ответил я с трудом, будто могильная плита навалилась мне на грудь.
— А, ты уже знаешь? — сказал он, надевая шёлковый шлафрок с цветочками.
— И вы тоже? — спросил я в ошеломлении.
— Что Лоранд скрылся? — переспросил дядюшка, невозмутимо завязывая шёлковые шнуры на шлафроке. — Я даже больше знаю: вместе с ним скрылась и моя жена со всеми своими бриллиантами. И несколько тысяч форинтов, что были в доме, тоже исчезли вместе с твоим братцем, помахали ручкой.
Как я выбрался на улицу после этих слов, открыли ли мне двери, проводили или вытолкали, не помню. Очнулся я только от громких восклицаний Мартона, схватившего меня за руку:
— Ну-ну, герр вице-губернатор! Что же это вы идёте, даже не взглянете? А я сижу тут, в корчме, дожидаюсь, подумал уж, и вас загребли. Ну, что случилось? Да вы на ногах не стоите!
— Ох, Мартон, плохо, — пробормотал я.
— Да что такое?
— Ох, никому не скажу.
— Никому? Как это никому! Можете не говорить герру Бротфрессеру[103] (так назвал он «профессора» Шмука), можете не говорить герру полицмейстеру, но Мартону, старому Мартону! Проболтался когда-нибудь старый Мартон? А он ведь немало слышал такого, о чём стоило бы порассказать; но разве сплетничал он когда? Ябедничал про вас, про подмастерьев или про кого другого? А вдруг да смогу чем-нибудь пособить?