Изане считали, что свобода других от твоего греха — тоже безусловное право каждого. Мы не просим Небо избавить нас от искушений, ибо в них — наша свобода, — говорил Егорка, — именно преодолевая искушения, как ступени, мы восходим по лестнице от тьмы к Свету. Но мы просим «избавить от лукавого» — от колдовства, зомбирования, сатанинских предвыборных технологий, рекламного насилия, прямого вмешательства в психику наших детей. Поскольку поражённый чумой мир не собирается, само собой, запираться в карантинные бараки, мы, изане, обязаны сами сокрыться и запереться на все замки, оградив «наших» от разгула бесовщины.
«Выйди от неё, народ Мой», «Грех — болезнь», — говорит Небо. И разумное, не желающее погибнуть Целое, должно как минимум блокировать заражённые разделением, враждой и стрептококковой грязью клетки, сеющие вокруг заразу и тлен. Человеку — свобода, его греху — лепрозорий. «При кашле и чиханьи прикрывать рот и нос платком». Перевести грех в виртуальный мир, где бороться или не бороться с грехом — сугубо личное дело.
«На твоём счету столько-то, — объявлялось изанину, — за вычетом «хлеба насущного» /бытовых расходов/, остаётся такая-то сумма. Через некоторое время вы с женой, допустим, отработаете квартиру, она будет ваша. И если вступите в Изанию и будете работать впредь в нашей системе и по нашим принципам, на твой счёт в Изан-банке будут поступать уже чистые деньги, которые можно вложить в любую программу — самому, с женой, или ещё с кем-то объединившись. У нас сейчас всё криком кричит, требуя инвестиций, честных талантливых рук и хозяина. Не в Мамоне, а и в Боге богатеть, спросив благословения у духовного отца или у своей совести… Всё, что угодно, кроме дел тьмы, которые достаточно финансируют и без нас.
Что ты любил в детстве? О чём мечтал в юности и мечтаешь сейчас? Что умеешь и любишь делать? И как полагаешь — в чём твоё предназначение. Замысел о тебе?
Егорка не боялся самых высоких слов, а «низких истин» на дух не переносил. Терпя неудачу, стучался со своими сизарями-фиалочками в души снова и снова, ухаживая за «бесплодной смоковницей», пока она не давала плод. У него было невероятное чутьё на эти, казалось бы, самые непробиваемые «смоковницы», которые революционерки-фиалочки называли меж собой «дубами». Зато сколько было счастья, когда «дуб» давал первый, пусть кислый, но плод! Сама атмосфера егоркиного имения, Златогорья, была пропитана весёлым азартом поиска этих «талантов», ну почти как в «Волге-Волге», только не художественная самодеятельность, а поиск призвания или многих призваний, главного дела и смысла жизни. Это приняло лавинообразный характер, когда дела Изании пошли в гору и в Изан-банке стали расти индивидуальные счета, которые надо было как-то определять. Прослышавшие об Изании одиночки-изобретатели и целые творческие коллективы, у которых простаивали лаборатории, закрывались важные исследования… Отправлялись на бойню ценнейшие поголовья — нет денег, нечем кормить… Сплошной отчаянный вопль: «Дайте! Спасите»!.. Не откликнуться было просто невозможно, и изане один за другим становились спонсорами. Изания обеспечивала спонсоров необходимо-достаточным, — проблемы быта были решены, и инвесторы могли ни о чем не заботясь «в Боге богатеть». Одним из главных дел было спасение «всем миром» или «всем коллективом», кому как нравится, спасение, объединение, возрождение Отечества. Инвестиции не облагались налогами и порой начинали давать немалые прибыли.
Проблема, куда себя деть в часы «свободы», теперь сама собой отпала, времени хронически не хватало. И таланты открывались, как окна по весне, и добро и самоотверженность, и Небо давало силы, и скоро обстановка в когда-то полуразвалившемся замшелом профилактории стала напоминать штаб героических «буден великих строек». Егоркин девиз был: ни от кого не зависеть, всё по возможности сами. Их минизаводу по производству дешёвого строительного камня и кирпича удалось получить разрешение на разработку карьера поблизости, пообещав превратить со временем карьер в водоём для окрестных сёл — купаться, разводить рыбу. Да и в противопожарном отношении он был необходим.
Купили хозяйство у разорившегося фермера, забавные велосипеды-тележки китайского образца развозили по торговым точкам зелень, молоко и овощи с фермы и Златогорских оранжерей: оставшуюся продукцию заготовляли впрок — консервировали, солили, сушили, из молока делали творог, сыр и сметану. Много требовалось на внутреннее пользование — Изания постепенно разрасталась, излишки продавались.
Казалось, он никогда не уставал, этот Егорка. Правда, вулканизаторами вместо него и фиолетовых гитаристов работали теперь другие изане, но на традиционные концерты-проповеди Егорка время выкраивал. Сочинял по ночам, тренькая на гитаре, завоевывая сердца всё новых «революционеров духа». Три девиза: «Каждому — хлеб насущный», «Умноженные таланты — жатве Господней», «Грех — в карантин». Изане напевали:
Когда имел златые горы И реки, полные вина, Всё отдал Златову Егору, Осталась песенка одна.
Про то, как…
Куплет повторялся, пока не надоедало. Так с лёгкой руки безымянного автора появилось «Златогорье», куда примкнули филиалы-фермы, молодежные комплексы, отдельные дома и квартиры. А само движение называлось Изанией, и оно всё более выходило за пределы Злагогорья.
Уже зародилась вторая волна изан. Беженцы, отработавшие жильё и пожелавшие по тем или иным причинам «уйти в мир» могли обменять свою квартиру, временно или постоянно, с изанами «по убеждению», среди которых росло число интеллигенции — инженеров, служащих, писателей, учителей, врачей. Которых, что называется «достал быт» или «достала перестройка», когда денег ни на что не хватало, идеалы были разрушены и вообще едва удавалось балансировать на грани выживания.
Златогорье казалось им раем. Никаких бытовых проблем, дети пристроены, до Москвы — сорок минут электричкой, до станции — златогорский рейсовый автобус или велосипед для опоздавших /велосипеды хранились в пустом сарае у живущего вблизи станции деда-изанина/. Работу бросать было не нужно, только деньги теперь отдавались в Изан-банк. И зарплата, и поступления за квартиру /некоторые вообще продавали или сдавали Изании свои квартиры, переезжая жить в Златогорье/, и другие доходы — всё в Изан-банк под приличные проценты. Всё, как положено. Однако на руки выдавался лишь необходимый минимум на мелкие или оправданные непредвиденные расходы. Добровольный отказ от наличных денег «на дурь» соблюдался строго.
Заказанный заранее обед выдавался каждому в специальном термосе с четырьмя выдвижными отделениями — два охлаждённых /закуска и десерт /, и два горячих /суп и второе/. На всякие необходимые расходы, вроде загранкомандировок, подарков ко дню рождения и т. д. позволялось снимать со счёта нужную сумму, указывая в обязательном порядке цель. Отказ от всякой роскоши в быту, одежде, от дорогих покупок, ресторанов, казино разумелся сам собой. Дамы-изанки собрали в специальное охраняемое помещение свои шикарные шубы, туалеты и драгоценности, и если кому-то уж очень хотелось пощеголять на вечеринке «в миру», предлагалось выбрать любую вещь, а потом вернуть в общее хранилище. Фасонить в самом Златогорье было не принято, дурной тон. Молодёжь предпочитала униформу.
Итак, жить за городом, в экологически чистом месте, на всём готовом. Дети пристроены, после школы с ними занимаются специальные педагоги «по профилям», под руками спортзал, бассейн, практически всё свободное время можешь отдать любимому делу, призванию, мечте, до которой прежде никак не доходили руки. «Живём при коммунизме», — говорили златогорцы. «Гибрид дома творчества в Комарове с госдачей в Барвихе», — констатировал один пожилой писатель.
Возможно, не так бы всё удачно сложилось в Златогорье, если б не бизнесмены-спонсоры. В интервью они отшучивались, что поскольку являются работоголиками и все их деньги в обороте, а сами они по сути нищие и живых денег никогда в глаза не видят, да и тратить им их некогда, разве что отдать ближайшей родне, — посему Златогорье никаких особых перемен в их жизнь не внесло. Разве что стали меньше пить, меньше бояться покушений и прихода коммунистов. Ибо у того, кто сам всё отдаёт на благо народу, отбирать этому самому народу нечего.