Свои картины, хранящиеся у Вари, Ганя поручил ей продать без права вывоза за рубеж каким-то меценатам из новых русских — деньги должны были пойти на реставрацию монастыря. Лишь копию «Иоанны» Ганя увёз с собой — подлинник был в Питерском Русском музее.
Иоанне он оставил в подарок пейзаж — закатные лужинские сосны, закатное небо в огненных сполохах и пылающая, уходящая в вечность тропинка.
Когда-нибудь, если смилуется и простит Господь, они пойдут рука об руку до этой тропе, чтобы уже никогда не расставаться. Пойдут навстречу Огню. Они снова будут юными, и ночная звёздная Иоанна с витым старинным шнуром в летящих в вечность волосах спустится из синей тьмы в протянутые ганины руки. И огонь охватит, поглотит их, воссоздавая в первозданном естестве, сплавляя заново разорванные половины когда-то единой плоти для нового неведомого бытия…
«Двое да едины будут…» Вот что он хотел ей сказать прощальным своим даром, тоже предвидя двигающийся на Россию апокалипсис, а на них — неизбежную старость, немощь и болезни. Закат жизни…
Ничего не бойся, я всегда с тобой. И Он — с нами…
Она повесит пейзаж в красном углу, чуть пониже икон, и, когда станет особенно тяжко, будет повторять наизусть слова молитв, мысленно ступая по огненной ганиной тропе, чувствуя рукой его руку. И огонь постепенно охватывал её, сжигая боль и страх, и молитвенная эта тропа воскрешала снова и снова, давая силы жить.
Ганя бился над Светом Фаворским. Но «Огонь» ему удался.
Однажды в один из своих неожиданно-редких наездов в Лужино на пейзаж обратил внимание Денис. Долго молча разглядывал.
— Дарёнов всё-таки великий художник. Я бы на твоём месте это здесь не держал, мало ли что… Дарёнов — раритет, теперь особенно. Не представляю его монахом…
Наверняка он в своё время видел «Иоанну» и о многом догадывался, но никогда ни о чём не спрашивал. Денис вообще не любил выяснять отношения, «будить спящую собаку», как, впрочем, и Иоанна. Может, поэтому их брак оказался на удивление долгим. Творчески Денис уже давно от неё не зависел, научился довольно лихо лепить отечественные боевики, а потом и делать совместные постановки из жизни бывшей совковой постперестроечной и зарубежной мафии, с гонками, оголтелой пальбой и эротикой. Сразу врубился в их ритм, зрелищность, присовокупив немного мистики и психологизма, экзотического «русского духа». Нашёл хороших спонсоров, имел успех и даже отхватывал какие-то там премии. Сказалось его зарубежное детство, хороший английский, природная хватка и выносливость, умение всех заставить выкладываться на полную катушку. Наступила его звёздная пора.
Денис всё реже появлялся в Москве и вообще в России, только Лиза сообщала, что «звонил из Нью-Йорка папа, передавал привет». Наверняка, у него там были женщины, может, и другая семья, — Иоанна внутренне была к этому готова. Всё вокруг распадалось и рушилось, чего уж тут! И её всегда изумляло, когда он нежданно-негаданно, раз в полгода, появлялся в Лужине, весёлый, неизменно загорелый в экзотических заокеанских краях, с каким-нибудь редкостным дорогим вином и подарками, обнимал её: «Ну, как сама? Иди, отмойся хоть, мужик приехал!» И блаженно разваливался в кресле у камина, будто фермер, съездивший в город на пару часов за покупками. А она действительно бежала отмываться и переодеваться, и, если бы могла в то смутное время смеяться, наверное, представила бы себя глазами Дениса — одичавшую, озверевшую, с чёрными пятками и с дочерна загорелой злющей физиономией. Злющей от телевизионных новостей, которые были для неё одним сплошным криком: «Наших бьют!». И ничего нельзя сделать, кругом ложь беспросветная, предательство и маразм. Иоанна уже собой представляла взрывоопасную смесь в смирительной бочке религиозных и нерелигиозных попыток осмыслить происходящий апокалипсис. Продолжая вкалывать по-чёрному на участке и убеждая всё более нищающих покупателей «купить букетик».
Наскоро приведя себя в относительный порядок, она садилась рядом, и Денис начинал рассказывать, будто она все эти месяцы только и ждала, как Сольвейг, когда он, наконец, свалится ей на голову и отчитается о забугорной творческой командировке. Он приезжал будто из другого измерения, а они здесь, во всяком случае, она, жили будто в дьявольской мясорубке, перемалывающей всё привычное и надёжное в бесформенное кроваво-цементное месиво из осколков плоти, зданий, жизней, убеждений, идеалов, стекла и щебня. Всё летело в тартарары. Иоанна сидела в Лужине, как в окопе, сжималась в ужасе от снарядов несущейся из «ящика» информации, уже страшась его включать и ещё более — остаться в неведении.
А Денис казался гражданином мира, которому везде хорошо, при любом строе и в любой стране — была бы интересная работа, ладилось бы дело, не было бы никаких ЧП и простоев. Чтоб актёры не болели, не выёживались и не заламывали выше крыши, и чтоб погода для натуры была соответствующая. И чтоб был кассовый успех, а зритель в массе своей везде одинаков, — ему нужно зрелище, чтоб нервы пощекотать и душу — что-нибудь для души. И обязательно — хэппи-энд… Только темпы там бешеные, чуть сбой — горишь, как швед. Но зато комфорт, стабильность, с этим — никаких проблем…
Потом Денис заставлял её вспомнить, что она ещё женщина, жена, красивая и желанная, здесь тоже всё было, как прежде, слажено и привычно, как и десять, и двадцать лет назад, будто и не было никаких катаклизмов и драм в их долгоиграющей совместной жизни. А наутро он уезжал чуть свет, целовал её, едва живую после выпитого вина и бессонной ночи, отвыкшую от подобных «радостей жизни».
— Ну, я поехал, Жаннуля, в десять встреча с этим, как его… И на аэродром.
И опять улетал на несколько месяцев в заморские края. Павлин!
Однажды он попросился сходить с ней в храм и долго о чём-то разговаривал с отцом Тихоном. Смущённо, как провинившийся школьник.
Это было невыносимо — впервые в жизни она чувствовала себя бесконечно виновной перед всеми — Денисом, Ганей, Филиппом, Лизой, Артёмом, перед самой собой. Обменяться кольцами…
«И что соединено на земле, будет связано на Небесах…» Она неловко отшутилась, что, мол, вроде бы, поздновато на старости лет, чувствуя себя ещё гаже оттого, что никогда не скажет ему правду. Плохая жена, плохая мать… Она с ужасом подумала, что если впрямь на Страшном Суде всё тайное станет явным, и ей предстоит предать Дениса перед лицом Истины, Вечности, то это и есть врата ада — вина перед теми, кто бок о бок прошёл с тобой жизненный путь, кого Господь доверил тебе жалеть и любить, перед их глазами и собственной совестью…
Он, как всегда, не стал «будить собаку» и перевёл разговор на другую тему. И она никогда не узнает, что он при этом думал, всё было совсем не так просто, бесследно ничто не прошло, и в той тридцать лет назад летящей к Москве вечерней электричке она предала не только Ганю, но и Дениса, Филиппа, Лизу, Артёма с Катюшкой, и, конечно, себя. Наша совесть будет нас обличать на том Суде, — поняла она. Словно в бездну заглянула Иоанна и молила Бога о прощении.
Только двое должны идти по огненной тропе.
Кровные узы. Узы, узы… «И враги человека — домашние его»… «Родовая необходимость». Истощиться, выложиться, взрастив собою других…
«Браки совершаются на небесах»… И только двое, он и она, сплавятся воедино на огненной дороге, только двое могут на неё ступить.
И тогда разорвётся сердце. Семья, Родина, земля… При всякой попытке взлететь Иоанна оказывалась спелёнатой этими узами. Мы все повязаны друг с другом, и надо или рвать по живому, причиняя страдания, или задыхаться в паутине, погибать от множества мелких родных и близких паучков, пьющих твою жизнь — нет, не во славу Божию, не для спасения души все эти покупки, стряпня, стирка, уборка, грязная посуда, очереди, пелёнки… И ещё — конфликты, капризы, ссоры, переходные возрасты, обиды, слезы, бессонные ночи. Всё это проклятье «в муках рожать», «в поте добывать», все эти «терние и волчцы»… Эти пошлые скучные тусовки — ярмарка тщеславия, эти дешёвые амбиции… Крест тяжкий, бремя, иго.