И тут же Крест — спасение, и «Бремя Моё легко есть». Бремя Моё — есть бремя в Боге. Здесь таилась разгадка. Милосердие и человекоугодие. Божье дело и западня.
Этот «некий свет» расшифрует через несколько лет Егорка Златов.
А пока… Пока при всякой попытке взлететь Иоанна оказывалась спелёнатой узами необходимости, как кокон, и все это при соприкосновении с кожей болело, угнетало, мучило. Вся её прошлая жизнь, живые и неживые идолы…
Крутые монахи… Они тоже жили в коконе постоянного послушания, но непрестанная молитва и пост делали их непроницаемыми для хищников. Они как бы законсервировались в жертвенном отдании «ветхого» в себе человека на заклание, на топливо новой бессмертной жизни, зреющей в них и в других спасающихся, за кого они пламенно молились. Прислушиваясь с восторгом, как рождается в спелёнутом жалком покорном черве их новое волшебно-прекрасное естество, зачатая светом бабочка; как формируются её мощные радужные крылья, которые она расправит, едва услышав: «Пора!». И как паутину разорвёт узы, навсегда покидая гибнущий во зле мир…
Иоанна же, особенно с отъездом Гани, едва высунувшись из кокона, чувствовала вслед за тревогой и беспокойством — бессильное отчаяние. И, наконец, всё заполнила ненависть — и к оборотням, и к покорному стаду, не понимающему, что не «вклады», а души они теряют, соучаствуя в зловещем кровавом пиршестве… И снова спряталась Иоанна. Одолевали муки совести. Что надо что-то делать, что «молчанием предаётся Бог», что «с молчаливого согласия равнодушных делаются все преступления на земле».
Прежде она такого никогда не испытывала. Вот он, пресловутый разлад с действительностью! Душа посылала сигналы бедствия. «Бывали хуже времена, но не было подлей»… Она начала понимать революционеров. «Чудище обло, огромно, озорно, стозевно и лаяй…» «Звери алчные, пиявицы ненасытные!»… Кто мог выдумать, что этот чудовищный миропорядок, ежеминутно порождающий погибель и грех, нельзя менять? В отношении личных врагов — любить, прощать, пусть. Но возлюбить армию князя тьмы — призыв самого сатаны, ничего больше. Наглая ложь, которой пользуется человекоубийца со времен прародителей. «Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую». Ударит «Тебя», а не твоего ближнего! — «А Я говорю вам: любите врагов ВАШИХ, благословляйте проклинающих ВАС и молитесь за обижающих ВАС и гонящих ВАС». «ВАС», а не ближнего! Не «других»!
«Ваш отец диавол, и вы хотите исполнять похоти отца вашего; он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истины; когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи».
Она побежала в смятении к отцу Тихону. Тот твердо подтвердил, что да, именно к личным врагам нам заповедана любовь и всепрощение. Чураться врагов Христовых, а к врагам отечества — святая ненависть. Как у Дмитрия Донского, Александра Невского и православной церкви в годы войны, собравшей деньги на танк.
— Ненависть, это как? — ошеломлённо спросит Иоанна, — Воевать?
— Это всё бесы мутят. Бесы вражды, национализма, наживы, блуда. Ещё Сергий Преподобный сказал, что наше спасение — в единении, благословил русские войска на брань. Силы тьмы — вот подлинные враги. Ракета летит, к примеру, она выпущена супостатом, чтобы убивать. И если мы не можем уничтожить врага, он далеко, недосягаем, то ракету-то сбить можем! Эти разрушители — ракеты сатаны!
— Значит, сбивать? — Иоанна была потрясена воинственностью батюшки.
— Скажем иначе — обезвреживать. Держать активную оборону.
— Но как, батюшка?
— Молись, Иоанна. Господь укажет.
Бесы. Филиппом, например, овладел бес стяжания. Перепродажа видеотехники, затем компьютеров, и вот он уже зарегистрировал фирму, открыл собственный магазин радиотехники и электроники, потом пошли филиалы, иномарки… Филя мотался по этим точкам и филиалам, ошалев от баксов, вояжей, контактов и контрактов… Пить он, правда, начисто бросил, но Лиза недолго радовалась — появился новый постоянный страх, что его убьют из-за денег, похитят детей — угрозы от всевозможных рэкетиров, и письменные, и телефонные, следовали одна за другой. Пару раз Филиппу пришлось участвовать в разборках, пока к счастью, кулачных, он ходил в тир и спортзал, изучал каратэ и восточные единоборства, а однажды был ранен в ногу. Пару раз пытались поджечь дверь квартиры.
Но Филипп от этих испытаний только борзел, стал разговаривать на «новорусском», завёл «крышу» из братвы и телохранителей бывшей «девятки», накачал мышцы, начал строить виллу в престижном посёлке — с бассейном и двухметровым кирпичным забором, настоящую крепость. Иоанне не верилось, что этот арийского вида, фирменно упакованный «качок» с ледяной сталью в глазах, жвачкой в зубах и пачкой баксов в бумажнике — её сын. Он был похож на отца, и внешне, и фанатичной страстью к «делу». И на бабку, её мать — каким-то всепожирающим внутренним огнём, до поры до времени едва тлеющим где-то в полешках души в ожидании чуда — будто в один прекрасный миг количество баксов обернётся неким качественным свершением — венцом изнурительной самосжигающей игры, в которую он всё больше втягивался.
Сталкивались они теперь обычно в дверях.
— Привет, мать, отлично выглядишь. Извини, спешу. Ты как, в порядке? — торопливый поцелуй, аромат дорогого лосьона, — Погоди, на вот тебе… Появляйся, мать… Ты там молись за меня…
Последние слова доносились уже из лифта. Тревожно замирало сердце. Баксы она обычно возвращала Лизе, она боялась этих шальных денег. Что-то ей в них чудилось нехорошее, от Воланда, но и становиться в позу, не брать, отстраняться — нет, тоже нехорошо. Взяв их, она будто снимала с него часть вины, делила грех, если таковой был. Дурная мать… «Я не воспитывала его, как надо, — сокрушалась Иоанна, — не покрестила вовремя, не водила на исповеди. Моя вина. Господи…» Потом стала отдавать деньги Филиппа в разные благотворительные фонды, беженцам, на строительство храма, хотя и знала, что Господь не примет неправедной жертвы.
«Накажи меня, только не их…» — молилась она в страхе.
Пару раз она отлавливала сына, пыталась поговорить всерьёз. Задавала толстовский вопрос: «Ну представь, что все на свете компьютеры, рестораны, банки, тачки, Канары и Лас-Вегасы — твои. Ну и что?» Он отшучивался: «Луну купим. Марс, «черных дыр» — парочку»…
— Дома не бываешь, ешь наспех, ночуешь в кресле… Ты — свихнувшийся игрок, Филька, ты проматываешь свою жизнь. Чёрное, чёт, зеро… Так и подохнешь среди фишек, мордой в сукно. На что разменял ты свои золотые?
— На твёрдую валюту, мать. Тебе не угодишь. Пил — плохо, вкалываю — плохо. Проиграть жизнь — это даже романтично! Выиграть ведь всё равно невозможно. Во всяком случае лучше, чем влачить. Или, может, опять вкалывать на светлое будущее? Некоторые уже вкалывали однажды, а потом пришли номенклатурные дяди, поставили это их будущее на кон и разыграли на троих. Кусок Кравчуку, Ельцину, Шушкевичу… Ну там Шеварнадзе, Назарбаевым разным по ломтю, чтоб не плакали… Лихо, да? А те чудики в тайге мёрзли. Днепрогэсы строили, кровь проливали… Ну и что, где их выигрыш, куда твой Бог смотрит? Ты ещё о народе обобранном вспомни…
— И вспомню.
— Да народ твой за этих паханов сам и проголосовал, народу надоели ваши проповеди. Он хочет жрать водку, трахаться и пялиться в ящик. Ему ваши патриоты с коммуняками хуже чумы — ещё вернутся и заставят вкалывать, сериалы прикроют, голубых со шлюхами отправят к медведям… Эротические массажистки-комсомолочки, — вон они, целая полоса… Народ ваш, мать, скурвился.